Красный свет | Liksom kjærester

Красный свет отражался в их глазах, окутывал комнату, падал на потолок, на пол, на стены, окрашивая комнату в тревожный, тёплый цвет. – Нам не стоит… – начала Габи. – Не стоит, – согласился Алан. Но никто из них не отвернулся. А потом он потянулся, чтобы убрать прядь волос с её лица. Совсем лёгкое движение, почти случайное. Но пальцы задержались на её щеке на секунду дольше, чем нужно. – Тёплая, – сказал он тихо, будто сам себе. – Холодный, – ответила она. И это прикосновение - такое простое и невинное - разорвало ту тонкую плёнку, которая их сдерживала. – Если мы это сделаем… – прошептала Габи. – Мы это сделаем, – перебил Алан. – Вопрос не в «если». – А в чём? – В том, сможем ли мы потом с этим жить. Габи посмотрела в его глаза. Глубокие, с красными отсветами. – Мы и так не живём. Существуем. Он кивнул. Медленно. И закрыл глаза. Его рука нашла её шею, большой палец мягко опустился на челюсть, очерчивая её. Яркий красный свет экрана телевизора заливал комнату, отражался на ее приоткрытых губах, вспыхивал в голове алым знаком «СТОП». Нолан. Майя. Их дружба. Братство. Ошибка. Сигнал есть, но он такой далёкий, словно идёт из другого мира. А в этом мире, в настоящем мире, их сейчас всего двое - и если ничего не предпринять в эту же секунду... Хотя, кажется, конец уже предрешен. Он медленно наклоняется, даёт ей время, чтобы отстраниться. Передумать. Ударить его, привести наконец в чувства, крикнуть, что так нельзя, что это не.. нет. Это не кажется совсем уж неправильным - они хорошо знают друг друга. Слишком хорошо, чтобы не осознавать, насколько сейчас оба сломаны. Слишком хорошо понимают, что сейчас не получится строить из себя верных и сильных партнёров. Они слабаки. Они просто два слабака. И она не отстраняется. Их поцелуй начинается с лёгкого касания - почти невесомого, как скольжение шёлка от легкого дуновения ветерка. Ничего серьёзного. А потом Габи вздыхает - судорожно, прерывисто - и отвечает. Впивается пальцами в его плечо, придвигаясь ближе, поднимая вторую руку и опуская её на его грудь. Их поцелуй не нежный. Он голодный и отчаянный, полный немого вопроса и такого давнего одиночества, что у обоих наворачиваются слёзы. В нём нет романтики. Только чистая, животная жажда соединения, потребность доказать себе, что они живы, что они могут чувствовать что-то настоящее помимо страха и боли. Телевизор на фоне так и мигает красным. Они целуются, всё больше погружаясь в новое ужасающее чувство, тянущее их на самое дно. Её пальцы путаются в его волосах, его руки сжимают талию - собственнически, но не грубо. Они отрываются друг от друга ровно настолько, чтобы вдохнуть. Лёгкие горят, в голове шумит - то ли от выпитого, то ли от происходящего. Лоб Алана прижат к её лбу, они дышат. Рвано, сбито, но дышат. – Останови меня, – не просьба, не мольба, просто тихий обрывок фразы, брошенный им скорее ради приличия. – Не могу, – так же тихо отвечает Габи. И это правда. Впервые за долгое время она говорит это беспощадно честно. И он целует её снова - без попытки быть нежным. Лишь со слепой потребностью. Самой настоящей, самой искренней потребностью. Его руки забираются под её футболку, шершавые ладони гладят разгорячённую кожу, и Габи выдыхает ему в рот что-то неразборчивое, почти животное. Она тянет его за ворот водолазки, и он на секунду отстраняется, чтобы стянуть её через голову. Красный свет телевизора выхватывает шрамы на его теле, но в этом свету он выглядит так мужественно и уязвимо одновременно, что у Габи перехватывает горло. – Ты чего? – замечает он её взгляд. – Ничего, – врёт она, – просто... Она не договаривает. Вместо слов тянет его обратно к себе, чтобы не видеть этот взгляд, чтобы не думать, чтобы просто чувствовать. Они не встают с пола. Пол холодный, твёрдый, неудобный - и это единственное, что напоминает им о реальности. Что это не сон. Что это происходит на самом деле. Алан нависает над ней, опираясь на локти и смотрит сверху вниз. В его глазах та же смесь страха и голода, что и у неё. – Если хочешь остановиться, – начинает он. – Заткнись, – перебивает его Габи. – Просто заткнись. Она сама расстёгивает свои джинсы. Поддевает трусы, сама избавляется от них, путаясь в собственной торопливости. Ей плевать, как это выглядит. Плевать, что подумает тот, кто мог бы на них смотреть. Здесь нет зрителей. Есть только они. Вдвоём во всем этом странном красном мире. Он помогает ей - стаскивает с неё футболку одним движением, отбрасывает в сторону. Она остаётся перед ним без защиты, без одежды, без оправданий. – Красивая, – выдыхает он, и это звучит не как комплимент. Как констатация. Как приговор. – Не надо, – просит она. – Не надо про это. – Про что? – Про красиво. Про нежно. Про всё это дерьмо. Он кивает. Молча. И наклоняется, чтобы поцеловать её в ключицу, в ямочку у горла, в грудь. Она подрагивает, извивается всем телом и сдавленно ловит ртом воздух. Безумно. Безумно страшно. Он отстраняется не секунду, а потом она чувствует его вес - по-настоящему, всем телом. И это правильно. Это единственное правильное, что случилось за весь этот вечер. Они не говорят имён. Не говорят ничего. Только тяжёлое дыхание, прерываемое глухими стонами, и тихий скрип половиц под их телами. Где-то на заднем плане телевизор всё ещё мигает красным и пульсирует в такт сердцебиению, отсчитывая секунды до того момента, когда всё рухнет. Габи вцепляется пальцами в его спину, оставляя следы. Ей всё равно. Ей нужно чувствовать, что он реальный. Что она реальная. Что эта ночь - не просто очередной провал в череде серых дней. Он двигается в ней медленно, без какого-то ритма - не потому что хочет растянуть удовольствие или привыкнуть, а потому что боится. Боится сорваться, боится сделать больно, боится самого себя. – Не бойся, – шепчет она ему в плечо. – Я не сломаюсь. Он замирает на секунду. Смотрит в её глаза - в упор, не мигая. – А если я сломаюсь? – спрашивает он. Тихо и честно. По-детски беспомощно. Она проводит ладонью по его щеке - той самой, которую гладила несколько недель назад на кухне, когда всё только начиналось. – Тогда будем ломаться вместе, – отвечает она. И он срывается. Это не похоже на то, что она ожидала. В её голове «сорваться» означало потерю контроля, грубость, животную спешку. Но Алан срывается иначе - он перестаёт сдерживать себя в другом. Он перестаёт сдерживать нежность. Его движения становятся глубже, но не быстрее. Он наклоняется и целует её - не в губы, а куда-то в уголок челюсти, в висок, в мокрую дорожку от слезы, которая всё ещё течёт по её щеке. Он покрывает всё её тело поцелуями, но они совсем перестают быть резкими. Его губы солёные, горячие, и от этого контраста - его пульсирующий член внутри неё и его губы, такие бережные на её лице - у Габи перехватывает дыхание. – Ты чего? – выдыхает она, не узнавая свой голос. – Не знаю, – отвечает он хрипло, не отрываясь от её виска. – Не могу иначе. Не с тобой. Она хочет сказать, что так нельзя. Что нежность - это для тех, кого любят, а они не любят, они просто... просто... Она не может закончить мысль, потому что он входит в неё под новым углом, и всё внутри взрывается искрами. Габи вскрикивает и он наклоняется, чтобы поцеловать ее в висок, чтобы слизать с него слезу, чтобы шепнуть ей на ухо о соседях и о том, что им стоит вести себя тише. Она запрокинет голову, скуля, но не от наслаждения и точно не от отвращения - это всё же было приятно. Слишком приятно, чтобы признаваться себе в этом. Его рука в это время неторопливо скользит по её телу. Он исследует пальцами её изгиб, поднимается от бедра, пересчитывает рёбра, мягко сжимает грудь так, будто он хочет запомнить каждую родинку, каждую неровность кожи. Будто ему важен каждый её миллиметр, который ему не принадлежит и никогда не будет принадлежать. – Алан, – шепчет она, и это звучит почти как вопрос, но она сама не знает, о чём спрашивает. – Я знаю, – отвечает он. – Я знаю, Габи. Она обхватывает его ногами, притягивая ближе, глубже, до предела. Ей нужно, чтобы он растворился в ней, чтобы не осталось ни одного миллиметра расстояния между ними. Чтобы исчезла эта грёбаная реальность, где есть Майя и Нолан, и правильные отношения, и невозможность всего этого. Чтобы снова чувствовать себя по-настоящему живой. Он чувствует. Он понимает. Он даёт ей это - своё тело без остатка, каждое движение, каждый вздох. Всё это он посвящает ей. Их ритм сбивается. Ускоряется. Ладони Алана проникают под её спину, прижимают ближе, будто он пытается вдавить её в себя, сделать частью своего тела. Габи вцепляется пальцами в его волосы, тянет, кусает его плечо, чтобы не закричать. – Смотри на меня, – просит он вдруг. – Пожалуйста. Смотри. Она открывает глаза. В красном свете телевизора его лицо искажено болью, страстью, чем-то ещё, чему нет названия. Его глаза блестят - от пота, от слёз, от всего сразу. Она прикусывает губу, чтобы не кричать. Чтобы не зайтись в рыданиях сейчас, когда кульминация так близка. И когда он так близко. Через чур близко, но с этим уже ничего не поделать. И на его лице тоже застывает это выражение немого ужаса, перемешавшееся с удовлетворением. Они не могли иначе. Никто на их месте не смог бы иначе. – Ты видишь? – спрашивает он шёпотом. – Ты видишь меня? – Вижу, – хрипло выдыхает она, и он резче двинулся в ней. – Я всегда тебя видела. И это тоже правда. С того самого разговора на балконе. С момента, когда он не стал издеваться над ней и успокаивал, когда она билась в истерике из-за синдрома отмены. С того самого момента, когда он сказал, что всю жизнь по кому-то скучает, даже не зная по кому. Она увидела в нём того же сломленного человека, что и в себе. И увидела, что в нём отражается то же непреодолимое желание помочь. Он двигается быстрее - уже не сдерживаясь, уже позволяя себе сорваться по-настоящему. Его руки сильнее сдавливают её бедра и Габи чувствует, как внутри нарастает что-то огромное, горячее, неизбежное. Она не хочет, чтобы это заканчивалось. Она хочет остаться в этом моменте навсегда - в его руках, в его глазах, в этой неправильной, невозможной близости, в этой комнате, на этом полу, в его объятиях и в отблесках красного света. – Габи, я... – он не договаривает. Зажмуривается, и по его щеке течёт слеза - мужская, тяжёлая, совсем не похожая на те, что она видела у других. Она ловит её губами. Солёная. Горячая. Самая честная вещь в этой комнате. – Я тоже, – шепчет она. – Я тоже, Алан. И мир взрывается. Оргазм накрывает их почти одновременно - волнами, одна за другой, безжалостно. Габи выгибается, впиваясь ногтями в его спину, и слышит собственный отчаянный всхлип - не от боли, не от удовольствия, а от невозможности вместить в себя столько чувств сразу. Алан замирает внутри неё на секунду, будто время остановилось, а потом выдыхает - долго, судорожно, всем телом - и опускает голову ей на грудь. Они лежат неподвижно. Сердце Алана колотится где-то под её рёбрами, но возможно это её собственное. Одно было понятно точно - они бьются в унисон. Они живы. Они не просто существуют. – Прости, – шепчет он в её кожу. – Прости, я не должен был... – Замолчи, – перебивает Габи, гладя его по затылку. – Не говори ничего. Он замолкает. Лежит на ней, тяжёлый, настоящий. И это правильно. Это второе правильное, что случилось за весь этот долбанный вечер. Они лежат так какое-то время, приходя в себя и с ясностью грешников ощущая, как секундное влечение начинает сменяться паникой и липким ощущением ненависти ко всему сущему. А потом Алан поднимает голову. Смотрит на неё долго, изучающе, будто видит впервые. В красном свете телевизора его глаза кажутся почти чёрными. – Ты как? – спрашивает он. Габи усмехается - горько, без капли веселья. – Живая, – отвечает она. – Впервые за долгое время живая. Он кивает. Наконец, осторожно вынимает член, снимает презерватив, презренно кидает его куда-то в сторону телевизора, перекатывается на бок и ложится рядом. Его рука остаётся на её талии просто лежать и греть. Они лежат так некоторое время. Алан внимательно смотрит на её глаза, на её трепыхающиеся ресницы, на высохшую, но все ещё блестящую дорожку от слезы. Потом он тоже ложится на спину. – Что дальше? – спрашивает он в потолок, понимая, почему Габи так смиренно смотрела в него. – Дальше утро, – сипло отвечает та. И наступает тишина. Не такая, которая появляется после хорошего и выматывающего секса, и даже не такая, которая бывает после ссоры. Эта тишина была всепоглощающей, как чёрная дыра. Как вакуум. Только бешеный стук сердца напоминал, что им всё еще нужно что-то с этим делать. Они лежали на холодном полу липкие от пота и пытались восстановить сбившееся дыхание. Тут вдруг Алан зацепился взглядом за трещину в потолке, которую давно хотел заделать. Её было почти не видно в таком скудном освещении, да и в повседневной жизни редко когда она приковывала внимание, но вот когда он смог её разглядеть, она отчётливо выбивалась чернотой на кроваво-красной шпаклевке. Эта трещина сейчас казалась идеальной метафорой из жизни. Ну всё. Теперь она никогда не перестанет напоминать ему об этой ночи. Габи легла на бок, поджав колени к животу. С дивана она стянула плед с оленями, который привезла в эту самую квартиру пару лет назад и свернула его у лица. Сейчас он как будто пах прошлым - тем прошлым, когда она еще думала, что сможет замутить с Ноланом и отыскала его адрес. Тем прошлым, когда она всё же сбежала из Амстера, но на пороге квартиры старого школьного приятеля встретила Алана. Плед пах именно тем прошлым, когда Стокхайм и Эриксен казались друг другу полными противоположностями, когда они едва ли делили место под солнцем. А сейчас Стокхайм и Эриксен лежали рядом на холодном полу залитые красным светом. Абсолютно раздетые и абсолютно уничтоженные. – Блять, – выдохнул наконец Алан, закрывая лицо руками. Ожидалось, что Габи ответит так же. Или пошутит. Или скажет хоть что-то, что разрядит обстановку, но она оставалась тихо и неподвижно лежать. Он убрал руки от лица и чуть повернул голову. Её тёмные глаза, казавшиеся чёрными в сумраке, смотрели прямо на него. В них не было ни злости, ни ужаса, ни сожаления. Только какая-то жуткая, обнажённая ясность. – Чего ты молчишь? – спросил он хрипло. – Думаю, – ответила она. – О чём? Габи помедлила. Потом протянула руку и осторожно, кончиками пальцев провела по его скуле - по той линии, которую ещё час назад целовала в забвении. – О том, – сказала она тихо, – что я не чувствую себя виноватой. Алан замер. Это было не то, что он ожидал услышать. – Совсем? – переспросил он, и в его голосе проскользнула паника. – Совсем, – эхом отозвалась Габи. И это было самое страшное. Он приподнялся на локте, нависая над ней. Его лицо было совсем близко, и она видела, как в его глазах мечется что-то дикое, затравленное. – Так не может быть, – прошептал он. – Мы должны. Мы обязаны чувствовать себя виноватыми. Там же... – он мотнул головой куда-то в сторону двери, будто за ней стояли Нолан и Майя. – Они. – Я знаю, – Габи не отводила взгляда. – Я всё знаю. Я люблю Майю. Ты любишь Нолана. Мы хорошие люди. Мы не делаем таких вещей. – Тогда почему мы это сделали? Вопрос повис в воздухе тяжёлым, удушливым облаком. Габи медленно села, подтягивая плед, чтобы скрыть наготу. Она обхватила колени руками и уставилась в стену. – Потому что с ними мы - те, кем хотим быть, – сказала она наконец. – А друг с другом мы - те, кем являемся на самом деле. Алан сел рядом. Их плечи снова соприкоснулись, и от этого простого, уже привычного касания по коже побежали мурашки. – И кто же мы? – спросил он, глядя в ту же стену. – Два сломанных человека, – тихо ответила Габи. – Которые так устали притворяться целыми, что готовы разбиться ещё сильнее, лишь бы побыть собой хоть минуту. Алан молчал долго. Потом его рука сама нашла её руку. Пальцы переплелись, просто держась друг за друга, чтобы не упасть в ту пропасть, которая разверзлась у них под ногами. – Что теперь будет? – спросил он. Габи усмехнулась - горько, без капли веселья. – А ты сам как думаешь? Мы будем делать вид, что ничего не было. Будем смотреть им в глаза. Будем любить их - потому что мы действительно их любим, Алан, это не ложь. А по ночам будем лежать и вспоминать эту ночь. И ненавидеть себя за то, что вспоминаем. Он сжал её пальцы сильнее. – Ты так спокойно об этом говоришь. – Не спокойно, – она повернула голову и посмотрела на него в упор. – Я просто уже прошла все стадии. Отрицание, гнев, торг. Осталось только принять. – И ты принимаешь? – А у меня есть выбор? Алан не ответил. Вместо этого он сделал то, чего никто из них не ожидал - наклонился и поцеловал её в висок. Коротко, почти невесомо. Не романтично, не по-дружески. Как целуют того, кто разделил с тобой катастрофу и остался жив. – Значит, будем тонуть вместе, – прошептал он в её волосы. Габи закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза. – Будем, – согласилась она. – Только, Алан... – М? – Не смей меня жалеть. Ни сейчас, ни потом. Мы сделали это не потому, что нам плохо. А потому, что мы так чувствовали. Пусть это будет честно, даже если это неправильно. Он кивнул. И они ещё долго сидели так - на холодном полу, среди пустых бутылок и пепла, два предателя, два спасителя, два самых близких друг другу человека на свете. А потом он принес одеяло, постелил его на полу. Они нашли только трусы и натянули их, укладываясь потом спинами друг к другу, каждый думая о своём и об общем. И вот через какое-то время он поворачивается к ней, кладёт руку ей на талию, прижимает ближе, вдыхая запах дыма от её волос. Она потёрлась головой о его нос, закрыла глаза и растворилась в дрёме. Это было последней правильно вещью за этот ёбанный вечер.