Красный свет | Liksom kjærester

Габи проснулась оттого, что затекло плечо. Она лежала на боку, уткнувшись носом в подушку, которая пахла чужим шампунем и потом. Через секунду память включилась - со всей своей беспощадной чёткостью. Она медленно повернула голову. Алан спал на спине, раскинув руки, его лицо во сне было расслабленным, почти беззащитным - без той вечной маски цинизма и усталости. Грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Габи смотрела на него ровно столько, чтобы напомнить себе: это не любовь. Это - совпадение. Это - два сломанных человека, которым легче ломаться вместе, чем поодиночке. Телефон завибрировал на тумбочке. Она потянулась, чуть не свалившись с кровати, схватила - экран светился именем «Майя ❤️». Сердце пропустило удар. Габи нажала на зелёную трубку, стараясь дышать ровно. – Привет, – прошептала она, прикрывая рот ладонью. – Привет, соня, – голос Майи был бодрым, звонким, как всегда. – Разбудила? – Не-а, уже проснулась. – Как ты там? Скучаешь? – Безумно, — ответила Габи автоматически. Врать Майе было легко. Даже слишком легко, и это сильно пугало. – Слу-у-ушай, – Майя потянула слово, и Габи внутренне сжалась. – Тут такое дело. Папа уговаривает остаться ещё на пару дней. Братишка болеет, ему помощь нужна, а я как раз в отпуске... Ты не против? Габи закрыла глаза. Пару дней. Ещё пару дней. – Нет, – сказала она. – Конечно, оставайся. Помоги им. – Правда? Ты злиться не будешь? – Май, я люблю тебя. Помогай. Я никуда не денусь. – Люблю тебя! – выдохнула Майя. – Я позвоню вечером, целую! – Пока. Сброс. Габи опустила телефон и уставилась в потолок. Рядом заворочался Алан. – Кто звонил? – спросил он хрипло со сна. – Майя. Он замер. Открыл глаза. – Что-то случилось? – Задерживается. На пару дней. Мелкий заболел. Алан молчал. Потом сел на кровати, потёр лицо ладонями. – Нолан написал вчера, – сказал он глухо. – Тоже предупредил, что вернется только завтра вечером или ночью. Они решили сходить в поход. Тишина. У них было ещё два дня. Габи смотрела на него. Он смотрел на неё. – Значит, – сказала она. – Значит, – эхом отозвался он. Больше ничего не нужно было говорить. Они оба понимали, что это значит. Ещё два дня лжи. Ещё два дня притворства перед собой. Ещё два дня, после которой будет только больнее. Но отступать было поздно. Габи встала с кровати, натянула первую попавшуюся вещь - его футболку, ту самую, с дырой у ворота. Она доходила ей почти до колен, закрывая всё необходимое. – Ты куда? – спросил Алан. – Завтрак сделаю. Ты есть хочешь? – Не знаю. – Я тоже не знаю. Но надо. Она вышла из спальни, босиком прошлёпала на кухню. Пол был холодным - напоминание о реальности, о том, что это не сон. На кухне было светло. Солнце уже встало, заливало комнату жёстким утренним светом, в котором всё выглядело слишком обыденно. Грязная посуда в раковине. Пустая бутылка из-под вина на столе. Пепельница с окурками. Габи открыла холодильник. Яйца, сыр, засохший хлеб, банка с чем-то непонятным. Сойдёт. Она поставила сковородку на плиту, зажгла газ, бросила кусок масла. Пока оно шипело и плавилось, она смотрела в окно - на серое небо, на крыши соседних домов, на жизнь, которая шла своим чередом, не спрашивая разрешения. Она не слышала, как он подошёл. Просто вдруг почувствовала руки на своей талии - холодные ладони легли на голую кожу под футболкой, и по позвоночнику побежали мурашки. – Ты чего? – спросила она, не оборачиваясь. – Не знаю, – ответил Алан. Его голос был низким, сонным. Он не убирал руки. Просто стоял сзади, прижимаясь грудью к её спине, уткнувшись носом в макушку. – Алан. – М? – Яйца сгорят. – Пусть. Она всё-таки обернулась. Посмотрела на него - лохматого, помятого после сна, в одних спортивных штанах, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел таким уязвимым, что у неё защемило где-то под рёбрами. – Ты как? – спросила она. – Паршиво, – честно ответил он. – А ты? – Тоже. – Это пройдёт? – Нет. – Знаю... Он провёл рукой по её щеке, заправил прядь волос за ухо. Жест был почти нежным - и Габи позволила себе эту нежность. Потому что это было не про любовь. Это было про усталость. Про необходимость хоть какого-то тепла в этом холодном мире. – Габи? – М? – Можно тебя? Она поняла без объяснений. Это было даже не про секс. Про близость. Про то, чтобы чувствовать, что ты ещё жив. Вместо ответа она сама потянулась к нему, поцеловала. Коротко, но достаточно, чтобы он понял. – Только не нежно, – попросила она, отрываясь. – Не сегодня. – А как? – Как есть. Он кивнул. Развернул её обратно к плите, прижался всем телом. Его руки легли ей на бёдра, пальцы скользнули под футболку, погладили живот, поднялись выше. Габи выдохнула, оперлась руками о столешницу. Яйца шипели на сковородке, но ей уже было плевать. Он стянул с неё трусы медленно, почти лениво. Она помогла ему, приподнимаясь на носочках. Его пальцы коснулись её - влажная, готовая, и он хмыкнул ей в ухо. – Такая... – Заткнись, – выдохнула она. – Просто сделай. Он сделал. Вошел в неё резко, без предупреждения - так, как она просила. Габи вцепилась пальцами в край столешницы, закусила губу, чтобы не закричать. Сзади это было по-другому. Глубже. Интимнее. Без возможности видеть его лицо, только чувствовать - каждое движение, каждый толчок, каждое дыхание у своего затылка. – Так хорошо? – спросил он хрипло, оттягивая её за волосы. – Да. – Еще? – Да, Алан. Просто... – Что? – Не останавливайся. Он не останавливался. Двигался ритмично, почти жестоко, и это было то, что нужно. Никакой нежности, никаких иллюзий. Только тела. Только потребность. Только эта проклятая связь, которую они не могли разорвать, даже если бы захотели. Яйца на сковородке превратились в угли. Запах гари поплыл по кухне. – К чёрту, – выдохнул Алан, выключая конфорку одной рукой, не прекращая движений, а второй сжимая её ягодицы. Габи всхлипнула - от напряжения, от удовольствия, от всего сразу. Его ладонь легла ей на рот, приглушая звуки. – Тихо, – прошептал он. – Соседи. Она кивнула, кусая его пальцы. Он начал двигаться резче, шлепки тел гулким эхом раздавались по кухне. Вонь от сковороды была почти тошнотворной, но в купе с животной страстью казался идеальным дополнением. Габи начала двигать бёдрами, насаживаясь глубже. Алан прорычал и через пару мгновений излился на её поясницу, тут же протирая её влажной тряпкой и бросая её в раковину. Он уткнулся лбом ей в затылок, тяжело дыша. Габи смотрела на чёрные яйца и чувствовала, как по ноге стекает что-то тёплое. Долгая тишина. Потом он отстранился, поправил штаны. Она натянула трусы обратно, одёрнула футболку. – Завтрак готов, – сказала она, глядя на сгоревшую яичницу и доставая из раковины тряпку, чтобы протереть ногу. – Вижу, – ответил он. И они оба засмеялись - нервно, истерично, почти беззвучно. – Я куплю новые, – сказал Алан. – Яйца. – Купи. – И хлеба. – Купи. – Габи? – Я не продаюсь в магазине. Он подошёл, обнял со спины. Уткнулся носом в шею. – Естественно. Ты как? Она помолчала. – Живая, – ответила она наконец, пожав плечами и положив свои руки на его. – Всё ещё живая. – Это хорошо, – сказал он. – Хорошо. Они стояли так несколько минут, глядя в окно на серое утро. Потом он ушёл в спальню одеваться, а Габи осталась стоять у плиты, глядя на обугленные остатки завтрака. Перевела взгляд на свою одежду, которую так и не нашла с утра. Футболка Алана была длинной, но в ней одной далеко не уйдёшь. С другой стороны, а куда ей уходить? Зачем? Она вышла в гостиную и открыла балкон, чтобы проветрить. Алан вышел из спальни уже одетый - в тёмную толстовку и потёртые джинсы, с растрёпанными волосами и вечным недовольным лицом. Габи поймала себя на том, что разглядывает его, и отвела взгляд. – Я быстро, – бросил он, обуваясь. – Сиди тут, не открывай никому. – Кому открывать-то? – усмехнулась она. – Тут и так только мы вдвоём. – Мало ли. Соседи любопытные. – Иди уже, Рэмбо. Хлопнула дверь. Габи осталась одна. Она походила по квартире, рассматривая вещи, которых раньше не замечала. Фотографии на стенах - Нолан с Аланом в обнимку, Нолан с гитарой, Нолан с какими-то друзьями. Алана почти нигде не было - только фоном, в углу, с неизменным выражением лица «когда это закончится». На полке - книги, которые явно принадлежали Нолану: фэнтези, детективы, пара сборников стихов, которые никто не открывал. На подоконнике в спальне - пепельница и одна-единственная книга в мягкой обложке, зачитанная до дыр. Габи взяла в руки: Камю. «Посторонний». Она усмехнулась. Алан и Камю. Ну конечно. Вернулся он через полчаса. Габи слышала, как грохнула дверь, как зашуршали пакеты на кухне. Она вышла из спальни, прошла через зал и замерла в дверях. На столе уже стояли два пакета. Алан выгружал продукты: яйца, хлеб, пара банок консервов, пакет с макаронами, два литра дешёвой газировки и... ящик пива. Целый ящик. – Охренеть, – выдохнула Габи. – А пиво-то зачем? – Запас, – буркнул Алан, не оборачиваясь. – На эти дни. – Это ящик, Алан. – И чё? – Ты что, в запой собираешься? Он обернулся. В руках у него была коробочка, которую Габи сначала не заметила. Алан поставил её на стол рядом с пивом. – И это тоже. Габи подошла ближе. Прочитала название. Подняла бровь. – Жаропонижающее? – Ага. – Ты болеешь? – Нет. Пауза. – Алан. – Что? – Зачем тебе жаропонижающее, если ты не болеешь? Он вздохнул, потёр переносицу - жест, который Габи уже выучила как «мне лень объяснять, но придётся». – Нолан, – просто сказал он. – У нас в аптечке ничего нет, а он вечно температурит по пустякам. Они же пошли в горы, вот я и купил. Габи уставилась на него. – Нолан просил? – Да. – И ты пошёл. – Да. – И ты купил. – Габи, в чём вопрос? Она медленно перевела взгляд с жаропонижающего на ящик пива, с пива на газировку, с газировки на Алана. – Я думала, у нас будут приключения, – сказала она разочарованно. – Какие приключения? – Ну не знаю. Газировка, пиво, лекарство... Я думала, ты собираешься варить что-то запрещённое. Может, нелегальное. Может, то, от чего у людей глаза становятся разного размера. Алан моргнул. Потом до него дошло. – Ты про наркотики? – А ты про что подумал? – Я про то, что ты хотела замесить что-то на газировке. – Алан, два литра газировки и сироп от кашля - это не просто так. Это ингредиенты. – Она театрально вздохнула. – А оказалось - просто Нолан может простыть. Как мило. Аж тошнит. – Тебя тошнит от того, что я забочусь о его здоровье? – Меня тошнит от того, что ты так послушно бегаешь по его поручениям. – Она усмехнулась, но беззлобно. – Где бунтарь, где циник, где «мне плевать на всех»? Алан пожал плечами. – Он просит редко. Если просит - значит, надо. – И ты идёшь. – И я иду. Габи посмотрела на него долгим взглядом. В этом не было насмешки - скорее, изучающий интерес. – Знаешь, – сказала она наконец, – а ты не такой мудак, каким прикидываешься. – Я не прикидываюсь. – Прикидываешься. Просто хорошим быть страшно, да? Алан ничего не ответил. Отвернулся, начал раскладывать продукты по полкам. Габи подошла к столу, взяла в руки двухлитровку газировки. Покрутила. Поставила обратно. – Ладно, – сказала она. – С моим кулинарным талантом мы уже познакомились. Но знаешь, чем я могу тебя удивить? – Чем? – Я умею не только готовить. – Допустим. Что ещё? Габи улыбнулась - той улыбкой, от которой у Алана внутри что-то ёкнуло. Нехорошо ёкнуло. Опасно. – Ты когда-нибудь пробовал настоящий голландский спейс кейк? — спросила она. Алан замер с пачкой макарон в руках. – Что? – Кексы. С травой. – Она кивнула на газировку и таблетки. – Из этого тоже можно сделать кое-что занятное, но тебе пока рано. Если у тебя завалялось грамм десять, то можно сготовить кое-что вкусное. – Нету. Разве ты не говорила, что сама заныкала тут траву? – Нет конечно, – она улыбнулась, – А если вас будут обыскивать? Я бы не стала подставлять вас. – И на этом спасибо, – вздохнул он. – Откуда такие познания в высокой кулинарии? Лив? – Лив, – Габи усмехнулась. – Ты знаешь, как отличить хороший товар от плохого по запаху? Я умею. Алан молчал. Потом отложил макароны, подошёл к ней ближе. – Ты странная, – сказал он. – Я знаю. – И опасная. – Тоже знаю. – Габи? – М? – А что ещё ты умеешь? Она посмотрела ему в глаза. В её взгляде плясали чертики - те самые, от которых месяц назад он чуть не сошёл с ума. – Хочешь, покажу? – спросила она. – Покажи. Она подошла к нему вплотную. Встала на носочки, прошептала на ухо. – У тебя в морозилке есть лёд? – Есть. – Тогда доставай. И блендер. Придётся нам перейти на новый уровень, раз травки нет. – Это незаконно? – Это просто коктейль, Алан. – Она отстранилась, улыбнулась. – Почти. Алан смотрел на неё и чувствовал, как внутри закручивается тугая пружина. – Ты невыносима, – сказал он. – Знаю. – Иди сюда. Он дёрнул её за край футболки, притянул к себе. Поцеловал - быстро, жёстко, почти зло. – Лёд в морозилке, – сказал он, отрываясь. – Блендер в верхнем шкафу. Валерьянка - если что, в аптечке. – Она зачем? – От твоих сюрпризов. Габи расхохоталась - впервые за этот месяц по-настоящему, громко, запрокинув голову. Алан смотрел на неё и думал: «Мы оба пропали. И это только начало». Но вслух ничего не сказал. – Валерьянка тебе точно понадобится, – сказала Габи, закатывая рукава его футболки, которая всё ещё была на ней. – Но не от моих сюрпризов. От моих воспоминаний. Алан стоял в дверях кухни, наблюдая, как она деловито открывает шкафчики, вытаскивает блендер, оценивающе щупает лёд из морозилки. В её движениях появилась какая-то новая уверенность - текучая, хищная, будто она переключилась в другой режим. – Ты прямо как Голливудский наркоша, – ухмыльнулся он. – Я как профессионал, – поправила Габи, не оборачиваясь. – Просто профессионал долго не практиковался. – Она усмехнулась, хватая со стола две пачки жаропонижающего. – А ты пока включи что-нибудь для настроения. – Что включить? – Ну не знаю. Что ты слушаешь, когда делаешь что-то незаконное? – Я ничего незаконного не делаю. – Алан, – она обернулась и посмотрела на него с прищуром, – мы сейчас с тобой будем варить кодеин из лекарства, которое ты купил по просьбе своего парня. Если это не незаконно, то я понятия не имею, что такое закон. Он помолчал. Потом потянулся к телефону, повозился с колонкой. Из динамиков полилась мрачная, тягучая электронная музыка - саундтрек из «Во все тяжкие». Габи расплылась в улыбке. – Идеально, – сказала она. – Садись и смотри. Буду учить тебя плохому. Алан сел за стол, сложив руки перед собой. Он не знал, чего ожидать. И это было странное чувство - не знать, что будет дальше, но быть готовым принять это. Габи работала быстро. Она включила воду, поставила кастрюлю на плиту, вылила туда сироп. Её руки двигались уверенно, без лишней суеты. – Когда я жила в Амстердаме, – заговорила она, помешивая воду, – у нас была кухня. Обычная, как эта. Только больше. И мы там делали всё. Настойки, кексы, леденцы. Даже пробовали синтезировать что-то своё. – Она усмехнулась. – Неудачно. Чуть квартиру не взорвали. – Весело жили, – сухо прокомментировал Алан. – Весело. До поры до времени. Она замолчала. Музыка играла фоном, вода в кастрюле начинала закипать. – А потом что? — спросил Алан. Габи долго не отвечала. Смотрела на пузырьки, поднимающиеся со дна. – Потом мы попались, – сказала она наконец. – Обыск, – Её голос стал тише, ровнее. – Но дело замяли - родаки тогда поклялись что последний раз в жизни со мной контактируют. Алан молчал. – Мы съезали с той квартиры через месяц. – Габи помешала воду. – С тех пор я больше не варила. Боялась. Не процесса - себя. Того, как легко я в это вхожу. Как мне это нравится. – Нравится? – Контроль, – сказала Габи. – Когда ты что-то делаешь своими руками и знаешь, что получится. Что никто не помешает. Что ты сама решаешь, сколько и кому. – Она подняла на него глаза. – Понимаешь? Алан понял. Слишком хорошо. Потому что контроль был тем, чего у них обоих не было никогда. Ни над жизнью, ни над чувствами, ни над этой проклятой ситуацией. – И сейчас? – спросил он. Габи посмотрела на кастрюлю. На сироп от кашля, который медленно растворялся в кипятке, отдавая воде то, ради чего его покупали. – Сейчас мне плевать, – сказала она. – На страх. На прошлое. На то, что будет завтра. – Она перевела взгляд на него. – Я хочу раствориться. С тобой. В этом. В чём угодно. Лишь бы не думать. Алан встал. Подошёл к ней вплотную. Встал сзади, положил руки ей на плечи. – Ты пугаешь меня, – сказал он тихо. – Чем? – Тем, что я понимаю каждое твоё слово. Она усмехнулась, не оборачиваясь. – Мы два сапога пара, помнишь? – Помню. – Вот и не жалуйся. Он поцеловал её в макушку. Просто так. Потому что мог. Потому что она пахла потом и чем-то сладким, и потому что через минуту они сделают то, что задумали, и обратной дороги не будет. – Сколько ждать? – спросил он. – Минут сорок. – Габи помешала воду. – Потом выпаривать, потом смешивать с газировкой и льдом. – Она обернулась, посмотрела на него снизу вверх. – У нас есть время. – На что? – На всё, что хочешь. В её глазах была бездна. Та самая, в которую они оба хотели прыгнуть. Алан смотрел в неё и понимал, что уже прыгнул. Давно. Ещё тогда, на кухне, несколько недель назад, когда она сказала, что умеет молчать. Он потянул её за руку, разворачивая к себе. Она подалась легко, будто только этого и ждала. – Только не нежно, – напомнила она. – Помню. – И недолго. Сорок минут. – Уложимся. Он поднял её, опустил на столешницу, впился поцелуем - жёстко, требовательно, без попытки быть хорошим. Она ответила тем же. Её руки забрались ему под толстовку, царапнули кожу на спине. Где-то на плите кипела вода с таблетками. Где-то в телефоне играл саундтрек про наркобаронов. Где-то в другом мире Майя помогала родителям с братом, а Нолан с Сигурдом и его родными любовался природой. А здесь, на этой кухне, двое сломленных людей пытались забыться друг в друге. Хотя бы на сорок минут. Хотя бы пока варится зелье. – Алан, – выдохнула Габи ему в губы. – М? – Не останавливайся. – Не собирался. И кухня наполнилась другими звуками. Более тихими. Более интимными. Более страшными в своей правоте. Он кусал её шею, пока она, запрокинув голову, закрывала рот рукой, второй судорожно хватаясь за его предплечье. Они целовались, бесконечно долго изучая рты друг друга языками. Он положил руку на её живот, слегка надавив, и Габи вскрикнула. – С… – Соседи. Ага. – Нет. Смотри на меня. Габи резко подняла голову, вглядываясь в его помутневшие глаза. В них плясало что-то древнее и звериное, от чего по ногам пробежали мурашки. – Алан, – она вдруг хитро улыбнулась. – Да? – прохрипел он, наращивая темп. – Всё готово, – она стала мягко давить ему на грудь, отталкивая его. – Ещё немного. Пожалуйста, – прошипел он. – Отойди, Алан. – Габи. – А-ала-ан, – почти пропела она, сладко прищуриваясь. Он, шумно выдохнув, вышел из неё. Его член подрагивал, Габи спрыгнула с кухонной тумбы и опустилась перед ним на колени. – Помнишь монополию? – Ч-что ты… Не промедляя, она погрузила его орган в рот, заглядывая ему в глаза с тем самым хитрым прищуром. Сука. Он опустил руку на её голову, сжимая волосы между пальцев. Его бёдра сократились мелкой дрожью и вскоре он кончил. Габи проглотила всё до остатка. – Ты ебанутая, – едва слышно проговорил он. – Закрыла гештальт. – Ты ебанутая, – громче повторил он. Она поцеловала его в лобок и поднялась. – Ну и что? Он совершенно неожиданно впился в её губы. Она ответила на поцелуй, впуская его язык в свой рот. Многие парни брезгуют целоваться после подобного, но это… Это было совсем по-другому. Поцелуй-благодарность. Поцелуй-наказание. Поцелуй-пощёчина. – Никогда так больше не делай, – он схватил её за ворот футболки. – Хорошо. – Никогда. – Ладно, прости. – Не извиняйся. – Окей, не буду. Она чмокнула его в нос как ни в чем не бывало и повернулась к плите, чтобы выключить её. Габи сняла кастрюлю с огня и поставила на подставку. Внутри плескалась мутноватая жидкость, пахнущая аптекой и чем-то химическим. Алан стоял рядом, натянув штаны до пупка и засунув руки в карманы, и смотрел на это варево с выражением, которое трудно было прочитать. – Выглядит как отрава, – прокомментировал он. – Так и есть, если переборщить, – спокойно ответила Габи. – Поэтому слушай и запоминай. Я не хочу, чтобы ты откинулся у меня на руках. – Вот как, – выдохнул он. Она достала из шкафа два высоких стакана, бросила в каждый по горсти льда. Потом взяла двухлитровку газировки, открыла, разлила по стаканам - шипение, пузырьки, привычный звук обычного летнего дня. – Это просто фон, – пояснила она. – Для вкуса и чтобы растянуть. Главное - вот это. Она аккуратно, будто работала с взрывчаткой, налила немного мутной жидкости в отдельную кружку. Потом взяла пипетку - откуда у него на кухне пипетка, Алан даже спрашивать не стал - и начала методично капать в стаканы. – Смотри, – сказала она, не оборачиваясь. – Тут важно не ошибиться. Лин - штука серьёзная. С непривычки можно вырубиться с трёх капель. А можно и с двух, если организм слабый. – Лин? – Кодеин. Лин - это на сленге. – Она усмехнулась. – В Амстердаме у каждой дряни было по десять названий. Но суть одна: это не шутки. Она закончила капать, закрыла пузырёк с остатками жидкости, убрала в сторону. Повернулась к Алану. – Садись. Он сел за стол. Габи села напротив, поставила перед ним стакан. Перед собой - второй. – Правила, – сказала она. – Первое: не мешай с алкоголем. Пиво потом, если хочешь, но не сразу. Второе: пьём медленно. Очень медленно. По глотку каждые пятнадцать минут. Третье: если начнёт тошнить, мутить, или станет слишком хорошо - сразу говоришь мне. Понял? – Понял, – кивнул Алан. Он смотрел на стакан. В газировке плавал лёд, пузырьки поднимались на поверхность. Обычный напиток. Ничего особенного. Если бы он не знал, что там внутри, ни за что бы не догадался. Только фиолетовый цвет выдавал что-то неординарное. – Ты волнуешься? – спросила Габи. – Нет. –Врёшь. –Немного. Она улыбнулась одними уголками губ. – Это нормально. Волноваться нормально. Главное - не бояться. Страх мешает кайфовать. –А надо кайфовать? –А иначе зачем? Алан взял стакан в руки. Холодный, запотевший. Поднёс к губам, понюхал. – Пахнет только газировкой. – Так задумано. Никто не должен догадаться. – А если я не почувствую? – Почувствуешь. Минут через двадцать. Он сделал первый глоток. Маленький, осторожный. Проглотил. Прислушался к себе. – Ничего, – сказал он. – А что ты ожидал? Фейерверка? – Габи тоже отпила из своего стакана. – Это не кино. Это медленная история. Сначала лёгкость. Потом тепло. Потом... – она задумалась, подбирая слова. – Потом ты перестаёшь думать. Просто перестаёшь. И это лучшее, что может быть. – Перестать думать, – повторил Алан. – Звучит как рай. – Почти. Они сидели молча. За окном светило серое солнце, на плите остывала кастрюля, из колонки всё ещё играл саундтрек к сериалу про наркоторговцев. Ирония судьбы. – Габи, – позвал Алан через несколько минут. – М? – А почему ты перестала? Ну, в Амстердаме. Ты сказала - боялась. Но почему именно перестала? Она долго молчала, глядя в свой стакан. – Потому что однажды я поняла, что мне это слишком нравится, – сказала она наконец. – Не сам процесс. Не деньги. А то, что я могу управлять чужим состоянием. Понимаешь? Я дам человеку дозу - и он становится таким, каким я хочу его видеть. Счастливым. Расслабленным. Покладистым. – Это называется власть. – Это называется мания величия. – Габи подняла на него глаза. – Мне нравилось чувствовать себя богом. А боги всегда остаются одни. Алан смотрел на неё и видел не ту девушку, которая час назад самозабвенно варила зелье. Он видел ту, что сидела на подоконнике в три часа ночи и писала ему сообщения. Ту, что боялась темноты и плакала в душе, чтобы Майя не слышала. – Ты не бог, – сказал он. – Ты просто человек. Который хочет забыться. – Мы оба хотим забыться, – поправила она. – Да. Они снова замолчали. Алан сделал ещё глоток. Потом ещё. – Начинаю чувствовать, – сказал он удивлённо. –Что именно? – Тепло. В груди. И в голове как-то... тише стало. Габи кивнула. – Это оно. Не сопротивляйся. Просто плыви. Прошло ещё полчаса. Они пили медленно, почти ритуально. Габи контролировала процесс, следила за его зрачками, задавала вопросы - проверяла, не отключается ли. Она была бы отличным трип-ситтером, если бы сама сейчас не напилась. Но Алан и не отключался. Он просто... таял. – Я понимаю, почему тебе это нравилось, – сказал он вдруг. Голос стал ниже, тягучее. – Это как будто... с тебя снимают кожу. Но не больно. Просто... ты становишься настоящим. – Именно, – тихо ответила Габи. – Алан? – М? – Ты сейчас скажешь что-то, о чём потом пожалеешь. – Почему? – Потому что под лином люди говорят правду. А правда потом болит. Он посмотрел на неё долгим, мутным взглядом. В его глазах плескалась та самая бездна, в которую они оба смотрели. – Я не боюсь боли, – сказал он. – Я боюсь, что её не будет. Габи замерла. – Что? – Боль, – повторил Алан. – Она доказывает, что ты живой. А я не чувствую ничего уже много лет. Кроме тебя. Только с тобой я чувствую. И если это чувство - боль, то так тому и быть. Она не знала, что ответить. Потому что это было слишком честно. Слишком страшно. Слишком похоже на то, что они оба запретили себе чувствовать. – Это лин, – сказала она наконец. – Это он говорит. – Нет, – покачал головой Алан. – Это я говорю. Лин просто убрал страх. Она протянула руку через стол и взяла его ладонь в свою. Он сжал пальцы - крепко, почти до боли. – Алан, – сказала она шёпотом. – Мы не можем... – Знаю. – Это разрушит нас. – Уже разрушило. – И всех вокруг. – Знаю. – Я всё равно останусь с тобой. Он усмехнулся - криво, пьяно, почти счастливо. – И я с тобой. Они сидели так, держась за руки, посреди кухни, залитой серым утренним светом. Перед ними стояли стаканы с остатками газировки и кодеина. На плите остывала кастрюля. В колонке закончился плейлист, и было слышно только тихое гудение холодильника. – Что мы делаем? – спросила Габи. – Тонем, – ответил Алан. – Вместе? – Только так. Она кивнула. Поднесла его руку к губам, поцеловала костяшки. Но прежде чем она успела открыть рот, Алан резко побледнел. – Тошнит, – выдохнул он. Габи мгновенно подскочила, схватила его за руку, потянула в ванную. Он шёл, спотыкаясь, наваливаясь на неё всем весом. В глазах плескалась паника. – Дыши, – приказывала она, усаживая его на край ванны. – Просто дыши. Это нормально, организм сопротивляется. – Херово... – выдохнул он между спазмами. – Очень херово... – Я знаю. Сейчас пройдёт. Его вырвало. Прямо в раковину, жёстко, скупо, с промежутками в несколько секунд. Габи стояла рядом, придерживала его за плечи, гладила по спине и чувствовала, как внутри неё разворачивается тугая пружина вины. Она знала, что так бывает. Знала, что для первого раза он выпил слишком много. Знала, что надо было настоять на меньшей дозе. Знала - и не настояла. Потому что хотела, чтобы он был с ней. В этом. В падении. – Прости, – прошептала она, когда спазмы прекратились. – Прости, я дура. Алан откинулся назад, прислонился спиной к стене. Лицо мокрое от слёз и пота, глаза красные, но в них - странное облегчение. – Нормально, – выдохнул он. – Я жив. – Пока да. – Габи? – М? –Я не жалею. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом села на пол рядом с ванной, взяла его руку в свою. – А я жалею, – сказала она тихо. – О том, что втянула тебя в это. Ты не должен... – Не решай за меня, – перебил он. Голос слабый, но упрямый. – Я сам выбрал. Сам согласился. Сам выпил. – Ты под кайфом. – И что? Это отменяет то, что я сказал? Она молчала. Потому что не знала ответа. Они сидели на полу в ванной, прижавшись друг к другу. Вода в раковине ещё не стекла, пахло рвотой и химией. Идиллия, блять. – Знаешь, что самое страшное в лине? – спросила Габи после долгого молчания. – Что? – Завтра будет хуже. Всё, что ты сейчас чувствуешь - лёгкость, тепло, свободу - завтра обернётся пустотой. Самой чёрной, какую ты только видел. И единственное, что захочет твой мозг - повторить. Снова почувствовать это. Алан молчал. – Я видела, как люди ломались, – продолжала она. – Не от синдрома отмены. От той пустоты, которая остаётся, когда кайф уходит. Они готовы были на всё, лишь бы снова стать теми, кем были под веществом. – И ты? – И я. – Она усмехнулась горько. – Поэтому я свалила из Амстердама. Потому что поняла: ещё немного - и я не остановлюсь. Он повернул голову, посмотрел на неё. – А сейчас? – Сейчас... – она вздохнула. – Сейчас мне плевать. Наверное, это ещё хуже. Алан потянулся и поцеловал её в висок. Сухими, горячими губами. – Тогда будем ломаться вместе, – сказал он. – Я уже это говорила. – Значит, будем ломаться дальше. Она закрыла глаза. Прижалась к его плечу. Впереди была ночь. Тёплая постель. И утро. И пустота, о которой она предупреждала. Но сейчас… сейчас они были вдвоём. И этого хватало.