Закон и магия

Она подошла к скамье медленно, но с достоинством. Такая похожая на остальных сестер Блэк и все же бесконечно иная.  Перси поднялся. — Миссис Тонкс, — начал он тихо, почти мягко, — расскажите суду, кого вы потеряли во время войны. — Мою дочь, — сказала она. — Нимфадору Тонкс. Ей было двадцать пять лет. Она была аврором, членом Ордена Феникса и самой лучшей женщиной, которую я знала. И моего зятя, Ремуса Люпина. Он был добрейшим человеком, хотя судьба не баловала его. Они погибли в один день, в битве за Хогвартс. И моего мужа, Теда Тонкса. Его убили егеря за несколько месяцев до битвы. Она замолчала. — И осталась я, — закончила Андромеда. — С внуком, который никогда не узнает своих родителей. Перси не перебивал, он дал тишине закрепиться в зале. — Вы находитесь в родстве с подсудимым? — Драко Малфой — сын моей младшей сестры, Нарциссы. Мой племянник. — Андромеда не смотрела по сторонам, только на Перси. Нарцисса не сводила с нее взгляда. — И ваша старшая сестра — Беллатриса Лестрейндж? — Да. Перси сделал шаг вперед. — Миссис Тонкс… когда вы смотрите на подсудимого — что вы видите? Падма поднялась мгновенно. — Возражаю. Вопрос направлен на эмоциональное воздействие на суд и не относится к фактам дела. Перси даже не посмотрел на нее. — Ваша честь, свидетель — ближайший родственник как подсудимого, так и жертвы… — Свидетель не наблюдала действий подсудимого, — жестко перебила Падма. — Не взаимодействовала с ним и не может дать показания о его вине. Ее чувства не являются доказательством. Кингсли перевел взгляд на Андромеду. — Вы хорошо знали подсудимого? — Нет, — тихо сказала она. — Почти не знала. — Возражение принимается. Мистер Уизли, ограничьтесь релевантными вопросами. На секунду в лице Перси что-то дернулось. — Понял, ваша честь. Он не сел, помолчал недолго и продолжил. — Миссис Тонкс, вы выросли в семье Блэк? — Да. — Опишите суду ценности, которые в ней считались нормой. Перси обратил внимание, что Падма так и не опустилась на свое место, следя за диалогом, и немедленно вмешалась. — Прошу уточнить цель допроса. Перси посмотрел прямо на нее. — Анализ среды, в которой был воспитан подсудимый. Кингсли: — Допускается. Но без оценки личности подсудимого. Падма коротко кивнула, но осталась стоять, будто не давая Перси пространства. — Какие взгляды на маглорожденных считались нормой? — продолжил Перси. — Презрение. — А лояльность семье? — Абсолютная. — Что происходило с теми, кто не соглашался? — Их вычеркивали, как меня. Перси приблизился на шаг. — То есть ребенок, выросший в такой семье, с детства знает, что неповиновение ведет к потере всего? — Да. — И, зная это, человек все равно делает выбор — подчиниться или нет… — Возражаю, — резко сказала Падма. — Свидетель не может говорить о выборе подсудимого. — Я говорю о механизме принятия решений, — холодно ответил Перси. — Вы подводите свидетеля к выводу о вине. — Возражение принимается, — перебил Кингсли. — Мистер Уизли, без выводов. Перси снова кивнул, поджимая губы. — Тогда иначе, — сказал он, и голос его стал тверже. — Миссис Тонкс… вы сказали, что потеряли дочь. Падма уже поднялась: — Возражаю. — Это последствия той стороны, к которой принадлежал подсудимый, — перебил Перси, не повышая голоса. Кингсли нахмурился: — Мистер Уизли… Но Перси уже договорил: — Ваша дочь погибла, сражаясь против тех, кто разделял взгляды семьи Малфой? — Да, — сказала Андромеда. — И сегодня суд решает судьбу человека, выросшего в той же системе ценностей. — Возражаю! — резко Падма. — Давление на свидетеля и суд. — Достаточно, — сказал Кингсли. — Вопрос снят. Перси стоял еще секунду. — У меня нет больше вопросов. Он сел и смял в руках клочок бумаги, со злостью наблюдая, как к допросу переходит Падма. — Миссис Тонкс, уточним: вы почти не знали подсудимого? — Да. — Не общались с ним? — Нет. — Не наблюдали его действий в период, рассматриваемый судом? — Нет. — Следовательно, вы не можете судить о его мотивах или поступках? На этот раз уже подскочил Перси: — Возражаю. Наводящий вопрос. Кингсли тем не менее ответил: — Разрешаю. — Нет, — тихо сказала Андромеда. — Не могу. — Все, что вы сообщили суду, касается семьи, в которой он вырос, и давления внутри нее? — Да. Падма на мгновение задержала взгляд на свидетельнице. У нее не было задачи победить эту женщину, только не дать суду вынести приговор из чужой боли. Если Перси заставит их чувствовать вместо того, чтобы думать — она проиграет, даже будучи права. Андромеда медленно повернула голову и посмотрела туда, где сидела Нарцисса. Их взгляды встретились. Между ними были годы вражды, но сейчас они смотрели друг на друга, и в глазах обеих стояли слезы. Андромеда перевела взгляд на Драко. Он сидел, опустив голову, но почувствовал это сразу — как укол холода в висок, как будто на него снова навели палочку. Драко, можно сказать, не знал ее. Несколько случайных и неловких встреч в детстве, когда родители старательно игнорировали его тетку. В доме о ней не говорили, как будто ее не существовало. А теперь она стояла здесь и говорила о дочери, которая должна была быть частью их семьи. Которая по крови и была ею. Он поднял взгляд ровно настолько, чтобы увидеть профиль матери.  Нарцисса смотрела на сестру, и по ее щеке текла слеза. Драко сглотнул. Тонкс нет, а он жив. — Я не знаю, что чувствовать, — сказала Андромеда тихо, почти шепотом. — Тонкс нет. А он сидит тут. И я не знаю, справедливо это или нет. Падма замолчала на пару секунд, но продолжила. — Справедливость не в том, чтобы все умерли, — сказала она спокойно. — Справедливость в том, чтобы каждый получил по делам своим. А его дела — не убийство. Это страх, трусость, молчание. За это наказывают, но не смертью. Андромеда молчала долго. Потом медленно кивнула. — Вы хороший адвокат, — сказала она. — Вы заставляете думать. — Спасибо, — тихо ответила Падма. — У меня нет больше вопросов. Она села. Андромеда осталась сидеть, глядя на сестру. Нарцисса смотрела на нее. Перси замер с пером в руке. Он знал, что сделал все правильно. Андромеда и не должна была быть свидетелем фактов, он хотел получить от нее правду, которую нельзя вписать в протокол. Потому что правда была проста: кто-то умер, а кто-то сидит здесь и ждет приговора. Но в этом зале все это не имело веса, если нельзя было сформулировать как «обстоятельство дела», и Падма аккуратно и по правилам вычеркнула все, что он мог спросить, даже не допустила этого разговора, и он ничего не мог с этим сделать. Закон требовал доказательств, формулировок, чтобы боль была переведена на язык, который можно взвесить, а то, что нельзя— просто исчезало. Он был прав, и знал это так же ясно, как знал, как выглядит мать после похорон. Но правота здесь не значила ничего, если ее нельзя доказать по правилам, и это раздражало. Падма с ее буквоедством, с ее готовностью защищать этого Пожирателя, была невыносима.  Именно это бесило сильнее всего. Он перевел взгляд на зал. Андромеда стояла с посеревшим лицом, ее руки были сжаты в кулак так, будто даже сторонняя сила не сразу сможет их разжать. И внезапно понял, что точно такой же каждый день видел маму. Перси посмотрел на нее. Молли сидела неподвижно, но взгляд ее был устремлен не на Андромеду и не на скамью подсудимых, она смотрела на Нарциссу Малфой. У Молли дрогнули губы, и Перси замер, забыв дышать. Он видел это выражение лица только однажды — в день похорон Фреда. Это была боль, узнающая себя в другой боли. Кончик пера дрогнул, оставив на пергаменте жирную кляксу. Перси раздраженно дунул на нее, переводя взгляд на Падму. Хороший адвокат, Мерлин бы ее побрал. Слишком хороший. Кингсли кашлянул: — Со свидетелями обвинения покончено? Тогда объявляется перерыв на обед. Суду нужно… проветриться. Никто не возражал.