МИНУС НА МИНУС

Она ушла быстро, свернула в переулок, прошла квартал, остановилась у какой-то витрины с обувью и уставилась на ботинки, которые ее совершенно не интересовали. Ты боишься. Два слова. Сказала спокойно, безинтонационно, как называют вещи своими именами. Не чтобы задеть, именно это и было хуже всего. Если бы хотела задеть, можно было бы разозлиться и забыть. А так, некуда было злость деть. Не на что. Алиса постояла у витрины еще минуту. Потом пошла домой.

* * *

Первый день она держалась нормально. Репетиция, ужин, домашнее задание. Марина написала что-то про кино в субботу, Алиса ответила «может быть». Мама попросила вынести мусор. Алиса вынесла. Телефон она не открывала. Яна не писала. Все было нормально. Второй день был хуже. На репетиции Андрей Петрович остановил ее на середине монолога и сказал: «Алиса, ты сейчас говоришь слова. Маша так не говорит». Алиса спросила, как говорит Маша. Он сказал: «Маша говорит из-под слов. Там внизу что-то лежит, и это важнее текста». Алиса кивнула. Повторила монолог. Андрей Петрович сказал лучше, но все равно не то. После репетиции она шла домой и думала про «из-под слов». Что там лежит у Маши внизу. Что она не говорит, потому что не умеет или не хочет. Потом поняла, что думает не про Машу. Думает про себя. Про то, что Яна сказала на Тверской точно. Боишься привязаться. Уходишь первой. Это не упрек. Именно что не упрек. Упрек можно отклонить. А это было наблюдение. Как диагноз, который поставили. Алиса пришла домой, легла на кровать не раздеваясь и смотрела в потолок двадцать минут. Телефон не открывала.

* * *

На третий день она написала Марине: «как ты». Марина написала много и подробно: про кино, про Колю из параллельного, про то, что в столовой снова дают котлеты с какой-то подозрительной начинкой. Алиса читала и отвечала. Это помогало не думать. Потом пришла мама раньше обычного, с пакетами из магазина. — Помоги разобрать, — сказала мама. Алиса помогла. Разбирала продукты, раскладывала по полкам, слушала, как мама рассказывает про очередь в поликлинике. После обследований ей прописали таблетки и велели приходить каждые три недели. Мама относилась к этому философски «главное, что не страшное». — Ты нормально? — спросила мама, посмотрев на нее. — Нормально. — Что-то случилось? — Ничего. Устала. Мама кивнула, не поверила, но не стала лезть. Это Алиса в ней любила. Она умела оставить человека в покое, когда он этого хотел. Вечером Алиса лежала с телефоном и смотрела в потолок. Написала Яне: «Ты права. Наверное. Это все равно не твое дело». Отправила. Положила телефон на грудь. Ответ пришел быстро: «Знаю. Спокойной ночи». Вот и все. Никаких «я же говорила», никакого торжества. Знаю и спокойной ночи. Как будто три дня тишины были нормой, а не наказанием. Алиса написала: «Спокойной». Потом, не думая: «Ты странная». «Знаю». Алиса смотрела на этот ответ. Одно слово. Знаю и все, принимаю. Она написала: «...мне нравится». Отправила раньше, чем успела передумать. Яна не ответила. Алиса ждала минут пять, потом поняла, что Яна, скорее всего, уснула. Или решила, что ответа здесь не требуется. Правильно решила, наверное. Алиса убрала телефон. Закрыла глаза. За окном шел снег, она слышала тишину, которая бывает только когда снег. Город не замолкал, но становился мягче. Приглушеннее. Она думала: Яна сказала «ты боишься» и не ушла. Осталась стоять рядом. А потом Алиса сама ушла, и Яна не побежала следом. Не побежала и написала через три дня все равно. Как ни в чем не бывало. Спокойной ночи. Кто так делает.