Новой жизни цвет

      Одинокая, без лучика надежды холодная постель, с которой Тьерри ещё буквально вчера утром встал с привычным чувством обречённости — доживать свой век, не имея шанса начать что-то заново, — сегодня была совсем другой. Лёжа на ней, он ощущал возле себя нежную, тёплую, томную мягкость женщины, а где-то внутри, в душе́ — робкую веру в то, что жизнь пока ещё отнюдь не закончилась.       После их с Ма Сон ночной ссоры и скорого примирения он уснул почти моментально — так был утомлён физически и морально. Но вот новый день проскользнул в комнату ярким солнечным лучом, таким весёлым и беззаботным, что невольно захотелось... вот так и лежать долго-долго, не вставая, ничего не предпринимая, ни о чём не думая, а лишь любуясь милой красавицей рядом, наслаждаясь её благоволением к себе и желанием быть рядом.       Он, разумеется, встанет, примет душ, до которого так и не дошло дело ночью, пойдёт на кухню и примется делать завтрак, с которым, увы, непременно возникнут проблемы. А потом начнёт что-то придумывать, выспрашивать у Ма Сон подробности, пытаться сообразить... Но только не прямо сейчас, а минут через десять. Или пятнадцать. Но не больше двадцати. В конце концов, день долгий, десять с половиной часов. Торопиться некуда...       Тьерри улыбнулся, украдкой разглядывая при ярком свете тонкие черты лица Ма Сон, плавные линии плеч и груди, не прикрытых лёгким — по случаю жары — одеялом, блестящие чёрные волосы... и не заметил, как снова задремал.       Но вскоре проснулся от непонятного спросонья, резкого звука, встрепенулся... и обомлел. Перед ним, держась рукой за дверной торец, стояла... его дочь. Стояла и смотрела ошарашенным взглядом. Смотрела на него, едва прикрытого одеялом, лежащего в обнимку с женщиной... Смотрела, не отводя широко распахнутых глаз.       Вдруг губы её задрожали... и она выкрикнула:       — Так вот как ты по маме скучаешь! Предатель!       И, со всей силы хлопнув дверью, выскочила из комнаты.       Ма Сон проснулась раньше Тьерри... просто ей до жути не хотелось вставать, покидать тёплые, крепкие объятия этого удивительного человека — такого сильного... и вместе с тем нежного, как будто бы даже ранимого, так непохожего на брутальных мужланов её мира... или прошлого... да какая разница, в конце-то концов?       Конечно, Ма Сон слышала, что кто-то вошёл... но не беспокоилась. Если этот кто-то пришёл с дурной целью — что ж, ему же хуже, а если это друг — так тем более бояться нечего. А вот слова, выкрикнутые звонким девичьим голосом и, по мнению всё ещё несколько сонной женщины, перебудившие все окрестности, заставили её насторожиться.       — По маме... скучаешь... ты что, женат?! — рыкнула Ма Сон, рывком поднимаясь на постели в положение полусидя и пихая Тьерри в бок. — А?!       — Мелисса... — прошептал Тьерри, хотя это больше походило на горестный полустон. — Мелисса!       Он подскочил, едва ли ощутив довольно болезненный, на эмоциях, тычок.       Одежда!       Тьерри подбежал к шкафчику для очистки, вынул оттуда первые попавшиеся штаны и, не придумав ничего лучше, стал натягивать их прямо на голое тело.       — Женат? Нет... я не женат... Я... вдовец, – словно опомнившись, пробормотал он, глядя то на разозлённую Ма Сон, то на застёжку ширинки, с которой в спешке всё никак не мог справиться. — Пять лет как...       Пару раз глубоко вдохнув и выдохнув, он всё же кое-как унял дрожь в руках, справился, наконец, с застёжкой и, напоследок выхватив из шкафа рубашку, опрометью выбежал из комнаты.       — Мелисса, дочка... — звал Тьерри, хотя и предполагал, что та у себя в комнате. Просто слова сами собой рвались из груди, сдавленной волнением и беспокойством.       — Да пошёл ты! Как ты мог?! — донеслось из-за закрытой двери вперемежку с горькими всхлипами. — Ты всё врал, что любил её... Если б любил... то не смог бы забыть! А ты предал её! Предал!       И снова рыдания.       Тьерри, едва успевший накинуть на плечи рубашку, бессильно привалился к стене возле двери в комнату дочери, прижался виском к шершавой поверхности, а потом и вовсе сполз по ней, не сумев устоять на ногах. К глазам подступил невыносимый жар обжигающих слёз, а горло перехватило спазмом.       — Я не... предавал, дочка, — сбивчиво и почти неразборчиво заговорил он, с трудом находя слова, но не в силах молчать. — Просто... её нет, а я... я... — он схватился за голову. — Есть! И я живой, дочка... Понимаешь? И я встретил женщину... А там — раз... и внутри... ёкнуло... что-то...       Последние слова дались совсем уж трудно, и Тьерри замолчал, уткнувшись лицом в напряжённые, сцепленные перед собой руки — ждать приговора.       Дочь вольна была испепелить его только что, казалось, обретённое позднее счастье, крылатую вторую молодость, возможность быть не печальным королём из красивой сказки, а живым, о чём-то мечтающим человеком.       И вот дверь в комнату дочери открылась...       Тьерри зажмурился, боясь услышать новые обвинения и слова Мелиссы о том, что она не потерпит рядом с ним никаких других женщин, кроме призрака погибшей матери. Но девочка, не проронив более ни одного упрёка в его адрес, неожиданно опустилась рядом с ним на пол, обняла, прижалась, как к единственному спасению, и прошептала:       — Я тебя понимаю, папочка... Понимаю, как это, когда ёкнуло...       В этих двух простах фразах была вся трагедия её юного разбитого сердца. Тьерри был единственным, кто знал её страшную тайну. Никак не проходящая любовь к Фредерику Сепажу, который либо женится за время её взросления, либо с ним просто... не сложится. Ведь никто не дал бы ни одной гарантии, даже вырасти она самой красивой девушкой на планете. Это подвешенное, гнетущее состояние беспрестанно терзало Мелиссу вот уже целых пять лет. Терзало оно и Тьерри, который ничем не мог помочь своему ребёнку.       Он молча обнял дочь, вытер её слёзы краем незастёгнутой рубахи... и вдруг услышал совсем уж тихое, на ухо:       — А она красивая, пап. На принцессу Ян чем-то похожа...       — Кого-кого? — Ма Сон неслышно появилась рядом с Тьерри и Мелиссой. Она уже успела приодеться в голубой наряд, в котором минувшей ночью красовалась перед Тьерри. — Я ни в коем разе не принцесса, если что. А ты, значит, Мелисса? — она как будто бы немного смутилась. — Меня, кстати, Ма Сон зовут. Ма — фамилия, — Сон — имя. Знаешь... твой отец на самом деле не виноват в том, что всё так сложилось. Изначально это я к нему обратилась — мне нужна была... да и сейчас нужна помощь. А потом уже мы как-то быстро сблизились. Тьерри, он... очень добрый и милый. Без него я пропала бы. Я ведь не знала, что он, ну... он ещё в нашу встречу казался очень грустным. Теперь я понимаю, почему. Я надеюсь, что он был счастлив со мной так же, как я счастлива с ним. Но... если ты так хочешь — я уйду.       Тьерри снова замер, практически перестав дышать.       Каков будет ответ? Приговор или помилование?       Он украдкой взглянул на дочь. У той на лице слишком очевидно боролись, тесня друг друга, противоречивые мысли и чувства. Тьерри и сам сейчас ощущал, что душа не на месте. Труднейшая задача, взваленная на подростка с израненным сердцем. Он уже готов был перевести разговор в какое-нибудь более безобидное русло, вроде: «А кто и почему привёз тебя домой раньше срока?» — да Мелисса вдруг, после череды внутренних метаний, ответила, открыто глядя Ма Сон в глаза:       — Если вы уйдёте, папа будет страдать. А я не хочу. Страдать — это очень больно... А принцесса Ян — это вот... — и она, включив МФУ, показала изображение одной из героинь любимого мультфильма. — Это из мультика, который я раньше смотрела, когда ещё маленькой была...       Тьерри, снова ощутив дрожь внутри, только теперь уже, как ни странно, от облегчения, мысленно улыбнулся.       «Не смотрит она, как же! Вместе ведь смотрим каждый вечер...»       И сходство Ма Сон с принцессой Ян — изящной, подтянутой и самой загадочной из космических воительниц — было действительно очевидным.       Он сделал глубокий, медленный вдох и резкий выдох. Ещё раз крепко и нежно прижал к себе дочь и предложил:       — Может, приведём себя в порядок, а потом на кухне посидим, что-нибудь приготовим и заодно всё обсудим?