Певчья клетка

Гарри проснулся с ощущением, что вчера случилось что-то важное. Он лежал под балдахином, смотрел на трещину-дракона и прокручивал в голове вчерашний вечер. Свои слова. Руку Тома. Их переплетённые пальцы. Обещание вернуться к ужину. — Я схожу с ума, — прошептал он, но в голосе не было страха. Только удивление. Он встал, оделся — сегодня рубашка была тёмно-синей, глубокой, как ночное небо — и спустился вниз. В холле, проходя мимо зеркала, задержался. Из стекла на него смотрел человек, которого он почти не узнавал. Глаза блестели. На губах застыла тень улыбки. — Ты влюбился в монстра, Поттер, — сказал он своему отражению. — Поздравляю. Отражение не ответило, но улыбка стала шире. Гарри вышел в сад. Ноги сами понесли его к яблоне. Он прошёл мимо теплиц, мимо развалин беседки, раздвинул кусты шиповника — и замер. На скамейке под яблоней сидел Том. Шестнадцатилетний, в простой белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без галстука. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в серое небо. В руке у него было яблоко — надкусанное, кислое, с того самого дерева. — Ты рано, — сказал Том, не поворачивая головы. — Я думал, ты проспишь до вечера. — Я вообще-то всегда рано встаю, — Гарри подошёл и сел рядом. Скамейка скрипнула под его весом. — А ты чего здесь? — Ждал тебя, — просто ответил Том. Гарри почувствовал, как щёки теплеют. — Зачем? — Хочу кое-что показать, — Том повернулся к нему, и в его тёмных глазах плясали смешинки. — Ты говорил, что хочешь понять меня. Что я — загадка. Я покажу тебе свои воспоминания. Настоящие. Гарри сглотнул. — Это безопасно? — Для тебя — да. Для меня... не знаю. Но я хочу, чтобы ты увидел. Том протянул руку. Гарри посмотрел на неё — белую, с длинными пальцами, вчера державшую его ладонь. И взял. Мир вокруг поплыл. *** Первое воспоминание: Косой переулок Гарри стоял посреди оживлённой улицы, но его никто не замечал. Он был призраком, наблюдателем, тенью. А впереди, крепко сжимая в руке бумажку со списком, стоял маленький мальчик. Тому было одиннадцать. Худой, слишком бледный, в дешёвой маггловской одежде, которая висела на нём мешком. Но глаза... глаза горели. — Смотри, — шепнул голос Тома откуда-то извне. — Это мой первый раз в магическом мире. Маленький Том шёл по Косому переулку, и его лицо менялось на глазах. Испуг — удивление — восторг — жадность. Он смотрел на котлы, на мётлы, на волшебные палочки, на сов, и в его глазах разгорался голод. — Я понял тогда, — голос Тома звучал тихо, почти нежно. — Что мир больше, чем приют. Что я не просто урод. Что я особенный. — Ты был ребёнком, — прошептал Гарри. — Просто ребёнком, который нашёл чудо. — Ребёнком, который нашёл силу. Сцена растаяла. *** Второе воспоминание: Первая магия Тёмная комната. Приют. Маленький Том сидит на кровати, сжавшись в комок. Перед ним стоит мальчишка старше, толще, наглее. Сзади — ещё двое. — Реддл, выходи на разговор, — толстый толкает Тома в плечо. — Чего прячешься? — Отстаньте, — голос маленького Тома дрожит, но в нём уже слышна сталь. — А то что? — толстый смеётся. — Сирота несчастная. Мать шлюха, отец козёл, тебя никто не любит... Том поднимает голову. В его глазах — не страх. Ярость. И толстый мальчишка взлетает в воздух. Бьётся головой о потолок, падает, снова взлетает. Двое других с визгом выбегают из комнаты. — Хватит, — шепчет маленький Том, и мальчишка падает на пол, затихает. Гарри смотрит, как ребёнок подходит к своей жертве, смотрит на него без жалости. — Он выжил, — голос Тома звучит будто издалека. — Но я понял тогда, что могу всё. Что они — ничто перед моей волей. — Ты защищался. — Я мстил. Это разные вещи. Сцена тает. *** Третье воспоминание: Первое убийство Гарри знал, что сейчас будет. Он пытался закрыть глаза, но не мог — он был пленником воспоминания, обречённым смотреть. Дом Реддлов. Тот самый, в котором они живут сейчас. Но другой — живой, настоящий, с цветами на окнах и свежей краской на стенах. Тому шестнадцать. Он стоит в гостиной, напротив трёх человек. Том Реддл-старший — красивый, надменный, с тем же лицом, что на фотографии в библиотеке. Его родители — старики с брезгливыми выражениями лиц. — Ты, — цедит старший Реддл. — Ты смеешь являться сюда? Ты — позор нашей семьи. — Я — твой сын, — голос Тома спокоен. Ледяной. — Ты — ошибка. Ребёнок шлюхи, которая меня приворожила. Том смотрит на отца. Долго. Очень долго. А потом поднимает палочку. — Я пришёл забрать то, что принадлежит мне, — говорит он тихо. — Но, кажется, мне ничего здесь не принадлежит. Кроме права на месть. Зелёная вспышка. Три тела падают на пол. Гарри смотрит, как шестнадцатилетний мальчик стоит над трупами, и по его лицу текут слёзы. Он плачет — беззвучно, яростно, ненавидя себя за эти слёзы. — Я думал, станет легче, — голос Тома звучит в ушах Гарри. — Не стало. Сцена тает. *** Гарри открыл глаза. Они сидели на скамейке под яблоней. Том смотрел на него — спокойно, но в глубине тёмных глаз плескалась боль. Настоящая, старая, незаживающая. — Зачем ты показал мне это? — спросил Гарри. Голос дрожал. — Чтобы ты знал, — Том пожал плечами. — Чтобы ты понимал, из чего я сделан. Из боли, Гарри. Из ненависти. Из голода. Во мне никогда не было ничего светлого. — Был, — возразил Гарри. — Тот мальчик, который плакал после убийства. Он был. — Он умер. — Нет, — Гарри взял его за руку. — Он здесь. Я его видел. Том смотрел на него долго. Очень долго. А потом вдруг придвинулся ближе, коснулся свободной рукой лица Гарри, провёл пальцами по скуле, по щеке, по губам. — Ты не боишься меня, — сказал он тихо. — Почему? — Боюсь, — выдохнул Гарри. — Просто... это не важно. — А что важно? Гарри не ответил словами. Он подался вперёд и поцеловал его. Губы Тома были прохладными, сухими, чуть шершавыми. Он замер на секунду — всего на секунду — а потом ответил. Жадно, нетерпеливо, будто ждал этого всю жизнь. Они целовались на старой скамейке под кислой яблоней, в саду забытых времён, и серое небо над ними не менялось, и время не текло, и весь мир состоял только из губ и рук, и дыхания, сбивающегося всё чаще. — Гарри, — выдохнул Том, отрываясь от его губ. — Ты понимаешь, что мы делаем? — Нет, — честно ответил Гарри. — И плевать. Том усмехнулся — той самой тёплой улыбкой, которую Гарри видел всего несколько раз. — Тогда пойдём. Он встал, потянул Гарри за собой. Они пошли через сад, через заросли, мимо теплиц, мимо пруда, к дому. Руки не расцепляли. В холле, проходя мимо зеркала, Гарри краем глаза увидел их отражение — двое, держащиеся за руки, с горящими глазами. Он отвернулся. Не хотел смотреть. Не хотел думать. Лестница. Коридор. Двери. — Ко мне, — выдохнул Том, открывая дверь в конце коридора. — Моя комната. Гарри вошёл. Комната Тома была другой. Не чопорной, не парадной, как та, в которой жил Гарри. Здесь было тесно от книг, от свитков, от каких-то странных предметов на полках. Кровать — широкая, с тёмным балдахином, застеленная чёрным шёлком. На стенах — никаких портретов, только карты и схемы. — Садись, — Том кивнул на кровать. — Или ложись. Как хочешь. Гарри сел на край. Том опустился рядом, снова потянулся к нему, поцеловал — медленнее, глубже, изучая. Руки Гарри сами нашли пуговицы на его рубашке. Расстегнули одну. Вторую. Третью. Том помог, стянул рубашку через голову, отбросил в сторону. Гарри смотрел на него. На бледную кожу, на выступающие ключицы, на тёмные дорожки волос, уходящие вниз. Красивый. До одури красивый. И опасный. До дрожи опасный. — Твоя очередь, — шепнул Том, стягивая с него рубашку. Они сидели друг напротив друга на кровати, раздетые до пояса, и смотрели. Изучали. Запоминали. — Ты дрожишь, — заметил Том. — Холодно. — Врёшь. — Знаю. Том усмехнулся и придвинулся ближе, прижался грудью к груди, обнял, повалил на кровать. Гарри оказался под ним, глядя в тёмные глаза, горящие из полумрака. — Последний шанс передумать, — выдохнул Том. — Заткнись, — ответил Гарри и притянул его к себе. Поцелуи стали жарче, руки смелее. Гарри чувствовал, как пальцы Тома расстёгивают его брюки, как скользят по бедрам, как сжимаются на ягодицах. Он сам тянулся к Тому, царапал спину, кусал губы, задыхался от этого безумия. — Ты уверен? — снова спросил Том, нависая над ним. — Уверен, — выдохнул Гарри. — Делай что хочешь. Только не останавливайся. И Том не останавливался. Он был нежен там, где нужно, и жёсток там, где хотелось. Он целовал каждый сантиметр тела Гарри, шептал что-то бессвязное на парселтанге, и эти шипящие звуки почему-то заводили ещё сильнее. Он брал его медленно, мучительно, растягивая удовольствие до предела, и Гарри кричал — не от боли, от переполнявшего его безумия. — Том, — выдохнул он, впиваясь ногтями в его спину. — Том... — Я здесь, — ответил Том, двигаясь внутри него. — Я всегда буду здесь. Они кончили почти одновременно, сбив дыхание, взмокшие, обессиленные. Том рухнул рядом, притянул Гарри к себе, уткнулся носом в его влажные волосы. — Ты сумасшедший, — прошептал Гарри в его плечо. — Мы оба сумасшедшие, — поправил Том. Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. Серый свет за окном не менялся. Время застыло навечно. — Что теперь? — спросил Гарри. — Не знаю, — честно ответил Том. — Но мне всё равно. — Мне тоже. Гарри закрыл глаза и провалился в сон — тёплый, спокойный, без кошмаров. Ему снились тёмные глаза и кислые яблоки. И, может быть, это было неправильно. Но это было их.