Певчья клетка

Гарри потерял счёт времени. Это случилось не сразу — сначала он пытался отмечать дни, ставить мысленные зарубки, считать ужины и прогулки. Но в мире без солнца, без смены дня и ночи, с вечно застывшими часами на тумбочке — время таяло, скользило сквозь пальцы, переставало иметь значение. Теперь он просто жил. Утро (или то, что он называл утром) начиналось с пробуждения в постели Тома. Или в своей. Они спали то там, то там, перетекали из комнаты в комнату, как вода, не придавая значения границам. Гарри привык просыпаться от тёплого дыхания на своей шее, от руки, обнимающей его за талию, от губ, касающихся плеча. — Доброе утро, — шептал Том, даже если утра не было. — Доброе, — отвечал Гарри, даже если не чувствовал разницы. Они завтракали вместе — теперь Том приходил к завтраку, хотя раньше никогда не появлялся до ужина. Стол в малой гостиной накрывался сам собой — горячие булочки, джем, яйца, бекон, свежевыжатый сок. Гарри ел и смотрел, как Том читает утреннюю газету — маггловскую, старую, из 1943 года, но Тома, кажется, это не смущало. — Там всё равно ничего не меняется, — говорил он, переворачивая страницу. — Война. Кризис. Сплетни. Люди всегда одинаковы. — Ты циник, — усмехался Гарри. — Я реалист. После завтрака они расходились — у каждого были свои дела. Том исчезал в своём кабинете на втором этаже, куда Гарри не заходил — уважал личное пространство даже в мире памяти. А Гарри шёл в сад. Сад стал его убежищем, его медитацией, его вторым домом. Он знал здесь каждую тропинку. Знал, где растут самые сладкие яблоки (на дальней яблоне, у самой стены, хотя Том утверждал, что сладких здесь нет в принципе). Знал, в каком углу прячутся дикие кролики, а где облюбовала себе нору тощая лиса с облезлым хвостом. Знал, как пахнет земля после несуществующего дождя и как шумят деревья, когда ветер приходит ниоткуда и уходит в никуда. Иногда Том присоединялся к нему. Они сидели на старой скамейке под яблоней, болтали ногами, ели кислые яблоки и говорили. Обо всём. О магии, о политике, о книгах, о жизни. Том рассказывал о Хогвартсе — не о тёмных ритуалах и убийствах, а о простых вещах: о том, как впервые увидел Большой зал, как завороженно слушал профессоров, как открывал для себя мир, который оказался больше и ярче всего, что он мог вообразить. — Я был таким же, как ты, — говорил Том. — Нищим выскочкой из приюта, который вдруг попал в сказку. — Ты не был таким, как я, — качал головой Гарри. — Ты с самого начала хотел власти. — А ты хотел любви, — Том смотрел на него с той особенной тёплой улыбкой, которая появлялась только для Гарри. — Мы оба получили то, что искали. Просто по разным ценам. Гарри думал об этом. О цене. О том, сколько он заплатил за то, чтобы оказаться здесь, в этом странном мире, с этим странным человеком. Иногда ему казалось, что цена была слишком высока. Иногда — что любой ценой было бы мало. *** Обедали они тоже вместе. Потом Том снова уходил по делам, а Гарри шёл в библиотеку. Библиотека стала его вторым убежищем после сада. Он перечитал почти все маггловские книги, включая те, которые Том помечал своими комментариями. Комментарии были отдельным развлечением — Том спорил с авторами, язвил, уточнял, иногда просто оставлял забавные рисунки на полях. На одной из страниц Гарри нашёл набросок совы, несущей письмо, с подписью: «Бюрократия магического мира в одном изображении». Рядом была пририсована крошечная фигурка волшебника, падающего с метлы от ужаса перед бумажной волокитой. Гарри смеялся над этим рисунком минут пять, пока не пришёл Том и не поинтересовался, не сошёл ли он с ума. — Это ты нарисовал? — спросил Гарри, показывая книгу. — А, это, — Том поморщился. — Мне было скучно на лекции по истории магии. Профессор Бинс мог усыпить даже дракона. — Ты ходил на лекции Бинса? — Приходилось. Я был примерным учеником. На людях. Гарри фыркнул и вернулся к книге. *** Вечера были лучшим временем. Они ужинали при свечах — теперь всегда рядом, Том пересел на соседний стул, и больше не надо было обходить стол, чтобы задвинуть стул Гарри. Он просто брал его за руку, когда хотел, и Гарри позволял. После ужина они шли в гостиную — ту самую, с чучелом лисы и тяжёлыми шторами. Том разжигал камин (огонь здесь был настоящим, тёплым, живым), они устраивались на диване, и Том читал вслух. Диккенса. Остин. Иногда детективы. Иногда — старые магические сказки, которые Том помнил из приюта, где их рассказывала одна из воспитательниц, сама того не зная, что пересказывает волшебные легенды. Гарри слушал, положив голову ему на плечо, и чувствовал, как разливается по телу тепло. Не от камина. От другого. — Ты знаешь, что это неправильно? — спросил он однажды. — Что именно? — Том отвлёкся от книги. — Это. Мы. То, что я счастлив здесь. Том отложил книгу, повернулся к нему. — А ты счастлив? Гарри задумался. По-настоящему задумался, впервые за всё это время. — Да, — сказал он удивлённо. — Кажется, да. — Тогда какая разница, правильно это или нет? — Ты убил моих родителей. — Я знаю. — Ты убил Сириуса. Седрика. Тысячи других. — Я знаю, Гарри. Я помню каждое имя. — И ты хочешь, чтобы я был с тобой счастлив? Том посмотрел на него долгим взглядом. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказал он. — Если это возможно со мной — я буду благодарен. Если нет — я приму твою ненависть. Но выбирать тебе. Гарри молчал долго. Потом взял его за руку. — Я не знаю, как с этим жить, — признался он. — С этой виной. С тем, что я предаю их память, чувствуя то, что чувствую. — Мы разберёмся, — пообещал Том. — У нас есть время. Гарри кивнул и уткнулся лицом ему в плечо. Они долго сидели так, в тишине, у камина. А потом поднялись наверх, в спальню Тома, и любили друг друга так, будто завтра не наступит никогда. *** Ночь — или то, что они называли ночью — Гарри обычно спал. Крепко, без снов, утомлённый днём и Томом. В эту ночь ему ничего не снилось. Просто темнота и покой. А потом — голоса. Сначала далёкие, едва слышные, как эхо в горах. — Гарри... Они становились громче. Настойчивее. Прорывались сквозь темноту, сквозь сон, сквозь самую реальность. — ГАРРИ! Гарри попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, будто свинцовыми. Он чувствовал, как чьи-то руки сжимают его ладонь, как тёплые слёзы капают на запястье. — Гарри... Гарри рванулся. Изо всех сил, всем своим существом — к голосам, к свету, к реальности. Мир вокруг дрогнул. Он открыл глаза. Каменный потолок. Низкий, сводчатый, с трещинами, сквозь которые виднеются корни деревьев. Пахнет сыростью, землёй, дымом от свечи и ещё чем-то — магией, защитными чарами, потом и страхом. Гарри попытался пошевелиться и понял, что лежит на чём-то жёстком. Не кровать — топчан, накрытый старым одеялом. Рядом на ящике стоит кружка с водой и горит свеча — настоящая, с оплывшим воском. А над ним — два лица. Рыжее, заплаканное, с дикой смесью ужаса и надежды. И второе — с каштановыми волосами, мокрыми от слёз, с дрожащими губами и руками, вцепившимися в его ладонь так, будто от этого зависит жизнь. — Гарри? — голос Гермионы срывается. Гарри смотрит на неё. Переводит взгляд на Рона. Потом оглядывает помещение — маленькое, тесное, явно подземное. Землянка. Бункер. Убежище. — Где я? — голос звучит хрипло, будто он не говорил сто лет. — О Мерлин, — Рон всхлипывает и закрывает лицо руками. — О Мерлин, Гермиона, он очнулся... — Мы в убежище, — Гермиона говорит быстро, захлёбываясь словами. — Под Лесом. Здесь штаб Сопротивления. Ты был в коме, Гарри. Восемь месяцев. — Восемь? — Гарри пытается сесть, но тело не слушается. — Но Том говорил... там было... — Тш-ш-ш, — Гермиона осторожно придерживает его за плечи, заставляя лечь обратно. — Не двигайся. Ты истощён. Мы вытаскивали тебя по кусочкам. — Вы... — Гарри смотрит на неё, на Рона, на грубые каменные стены, на свечу в жестяном подсвечнике. — Вы живые. Настоящие. — Настоящие, — Рон улыбается сквозь слёзы, хлопает себя по груди. — Видишь? Кровь, плоть, веснушки. Всё на месте. — Как? — Гарри чувствует, как к горлу подступает что-то горячее. — Я думал... Том сказал, что вы погибли. Что Хогвартс разрушен, что Орден разбит... — Хогвартс разрушен, — тихо говорит Гермиона. — Орден разбит. Но не все погибли. Мы выжили. Мы и ещё около сотни человек. Прячемся здесь, в лесах, на болотах, где только можем. Воюем партизанской войной. — А Том? — вырывается у Гарри. — Волан-де-Морт? Рон и Гермиона переглядываются. — Он ищет тебя, — осторожно говорит Рон. — Все эти восемь месяцев. Он знает, что ты жив, но не может до тебя добраться. Мы спрятали тебя под такими чарами... Гермиона придумала. — Я была в библиотеке Хогвартса до того, как его разрушили, — добавляет Гермиона. — Нашла древний ритуал сокрытия. Он не может пробиться сквозь него, но и мы не могли до тебя достучаться. Ты был в каком-то другом месте, Гарри. Где ты был? Гарри смотрит на них. На друзей, которые выжили. На реальность, которая оказалась совсем не такой, какой её нарисовал Том. На войну, которая всё ещё идёт. И внутри разрывается что-то важное. — Я был в его голове, — говорит он тихо. — В его воспоминаниях. В доме Реддлов. Он создал там целый мир... и я жил в нём. — Восемь месяцев? — поражённо переспрашивает Рон. — Там время текло иначе. Мне казалось... — Гарри замолкает, подбирая слова. — Мне казалось, что прошла вечность. — Ты не обязан рассказывать, — мягко говорит Гермиона. — Потом. Сейчас тебе нужно восстанавливаться. — Он говорил, что вы мертвы, — продолжает Гарри, будто не слыша. — Что Хогвартс — кладбище. Что все погибли. Он убедил меня... — Гарри, — Рон наклоняется ближе, заглядывает в глаза. — Мы живы. Мы здесь. Ты выбрался. Это главное. — Я не выбирался, — Гарри качает головой. — Вы вытащили меня. Ваши голоса. Я слышал вас. Гермиона сжимает его руку. — Мы кричали, — говорит она. — Каждый день. По очереди. Мы не знали, слышишь ты или нет, но верили, что ты где-то там. Что ты борешься. — Я не боролся, — признаётся Гарри. — Я сдался. Я просто... жил там. С ним. Повисает тишина. Рон и Гермиона смотрят на него — не с осуждением, не с ужасом, а с чем-то другим. С пониманием? С болью? — Там было красиво, — продолжает Гарри, глядя в потолок. — Сад. Библиотека. Яблоня со старыми кислыми яблоками. И он... Том. Он был другим там. Не монстром. Человеком. — Гарри, — осторожно начинает Гермиона. — Я знаю, — перебивает он. — Я знаю, кто он. Что он сделал. Но там, внутри, он был... — Гарри замолкает, сглатывает комок в горле. — Он сказал, что будет ждать. — Ждать? — переспрашивает Рон. — Чего? — Меня. Он сказал, что будет ждать, если я уйду. Что всегда будет там. Гермиона и Рон переглядываются. — Гарри, — тихо говорит Гермиона. — То, что ты чувствуешь — это нормально, ты был изолирован, зависим от него, он был единственным, с кем ты мог общаться. Твои чувства — защитная реакция психики. — Это не защитная реакция, — Гарри качает головой. — Это... я не знаю, что это. Но оно настоящее. — Даже если настоящее, — Рон садится на край топчана. — Ты сейчас здесь. С нами. И нам нужен ты, Гарри. Настоящий ты. Не тот, кого он там выдумал. Гарри смотрит на друзей. На их измученные лица, на круги под глазами, на одежду, видавшую лучшие времена. На свечу, которая вот-вот догорит. На грубые каменные стены убежища, где живёт Сопротивление. Восемь месяцев. Они боролись восемь месяцев. И всё это время пытались до него достучаться. — Я вернулся, — говорит он. — Я здесь. — Вот и отлично, — Рон хлопает его по плечу. — А теперь лежи и не дёргайся. Гермиона сейчас принесёт тебе бульон, а я схожу, скажу остальным, что ты очнулся. Тут многие ждали. Он встаёт и идёт к выходу — Гарри только сейчас замечает, что это не дверь, а занавешенный тканью проём, за которым виднеется земляной коридор. У самого выхода Рон оборачивается. — Гарри? — он смотрит серьёзно, без обычной улыбки. — Мы правда рады, что ты вернулся. Не пропадай больше так надолго, ладно? Гарри слабо улыбается. — Постараюсь. Рон исчезает в коридоре. Гермиона остаётся, всё ещё сжимая его руку. — Ты как? — спрашивает она. — Голова не кружится? Точно всё в порядке? — Не знаю, — честно отвечает Гарри. — Кажется, у меня всё впервые в жизни не в порядке. Гермиона усмехается сквозь слёзы. — Это мы поправим. Вместе. Гарри смотрит на неё. На её усталое, но такое родное лицо. На свечу, отбрасывающую тени на стены. На грубую реальность, в которую его вытащили. Золотая клетка захлопнулась, выпустив его наружу. Но в глубине сознания, на самой границе, где-то очень далеко, всё ещё теплится обещание. «Я буду ждать». — Прости, — шепчет Гарри одними губами. — Я вернусь. Когда-нибудь. — Что? — не расслышала Гермиона. — Ничего, — Гарри качает головой и позволяет себе просто быть здесь. С ней. С Роном. С людьми, которые не сдались. С реальностью, которая оказалась сложнее, чем сон. Война продолжается. И он в ней нужен.