Корень из семидесяти двух.

Лифт не работал вторую неделю. Илья Осипов стоял перед открытой шахтой, где на уровне первого этажа темнел пустой прямоугольник, и смотрел на тросы, лениво покачивающиеся где-то в глубине. Кнопка вызова горела тусклым красным глазом, но это была ложь — лифт не собирался приезжать ни через минуту, ни через час. — Сука... — Илья раздраженно простонал, перекинул лямку рюкзака поудобнее и шагнул к лестнице. Общага была старой, полуразрушенной, и каждый шаг по ней это подтверждал. Лестница пахла сыростью, кошачьей мочой и дешевыми сигаретами, которые здесь курили все, кому не лень, несмотря на таблички «Не курить». Перила под рукой Ильи были липкими. Краска на стенах облупилась такими живописными кусками, что под ними угадывались слои прошлых десятилетий — голубой, зеленый, снова голубой, какой-то коричневый. На площадке между первым и вторым этажом кто-то прикрутил к батарее велосипед без колес. Железным тросом. Намертво. Илья считал ступеньки, чтобы отвлечься от запаха. Семнадцать до второго этажа. Потом еще два пролета. На втором этаже его нога чуть не наступила в чью-то лужу, и он отшатнулся к стене, испачкав куртку о ту самую липкую краску. Выдохнул. Сцепил зубы. Пошел дальше. На последнем пролете он увидел мышь. Она лежала у стены, серая, маленькая, с аккуратно сложенными лапками, будто умерла во сне. Или просто замерзла. Или отравилась той дрянью, которой дворник травил крыс в подвале. Илья замер на секунду, разглядывая ее. Мышь выглядела почти безобидно, но отчего-то внутри все сжалось. Ему захотелось развернуться и уйти. Куда угодно. Хоть в ту самую лужу на втором этаже. Но он не развернулся. Перешагнул через мышь, стараясь не дышать, и дошел до двери. Тридцать девятая. Их комната. Ключ провернулся в замке с привычным скрежетом. Илья толкнул дверь и шагнул внутрь. И застыл. Бардак. Обычное банальное зрелище, как он про себя называл. Но сегодня оно почему-то ударило сильнее обычного. Может, из-за мыши. Может, из-за лифта. Может, просто день не задался с утра. На столе Максима высилась гора из грязных кружек. Илья насчитал пять штук, прежде чем сбился, потому что заметил, что некоторые кружки стоят в тарелках, а в тарелках плавают окурки. Вода в кружках давно высохла, оставив на донышках бурые разводы. Рядом с кружками валялись носки. Один серый, один черный. Разные. Не пара. На полу у кровати Максима лежала раскрытая пачка чипсов, рассыпанная по линолеуму жирными крошками. Кто-то (ясно кто) наступил в них и разнес по всей комнате — оранжевые следы вели к тумбочке, к шкафу, к батарее. На батарее сушились чьи-то мокрые джинсы (наверное, Максима), и от них шел тяжелый, сырой запах, смешанный с сигаретным дымом. На подоконнике стояла пепельница, полная до краев. Окурки торчали из нее, как иглы у дикобраза. Некоторые упали на пол и лежали там, где упали, присыпанные пеплом. Форточка была открыта, но это не помогало — воздух в комнате висел плотный, спертый, пропитанный табаком и чем-то еще, сладковато-приторным, отчего у Ильи сразу защипало в носу. И в центре всего этого, на кровати, раскинувшись поверх грязного одеяла, лежал Максим Лукин. Каштановые волосы торчали в разные стороны, еще более растрепанные, чем обычно. В ушах у него были большие черные наушники, и сквозь них тихо, но отчетливо просачивалась музыка — тяжелые басы, истеричный женский вокал, гитарный перебор. Максим лежал на спине, уставившись в потолок, и пальцами левой руки отбивал ритм у себя на груди. Он даже не повернул голову, когда Илья вошел. Илья постоял в дверях. Секунду. Две. Сжал кулаки, потом разжал. Рюкзак соскользнул с плеча и глухо упал на пол. Илья шагнул вперед, перешагивая через кроссовки Максима, которые валялись посреди комнаты, и остановился прямо над ним. Максим не реагировал. Музыка в наушниках заиграла громче, или просто показалось. Илья смотрел на него. На эти разбросанные по подушке каштановые вихры, на расслабленное лицо, на пальцы, отбивающие ритм. И внутри закипало что-то знакомое. Горькое. Бессильное. Злое. —Макс. Илья позвал его негромко. Спокойно даже. Максим не пошевелился. Только пальцы продолжали отбивать ритм, и музыка в наушниках заиграла новую песню — что-то тягучее, с надрывным мужским вокалом. — Максим, — повторил Илья громче. Ноль реакции. Илья постоял еще секунду, глядя на него сверху вниз. На эти разбросанные по подушке каштановые вихры. На грязную футболку. На джинсы, которые Максим, видимо, даже не снял, когда лег. На кроссовки посреди комнаты. На кружки. На окурки. На мышь, которая там, в подъезде, лежит мертвая, и ей хотя бы все равно на этот бардак. Внутри что-то щелкнуло. То самое бессилие, которое копилось неделями, превратилось в горячую волну, ударившую в голову. Илья развернулся, схватил пластиковое мусорное ведро, стоящее у двери, — оно было полное, доверху, с горкой, — и в два шага оказался рядом с кроватью Максима. — Ты! Будешь! Меня! Слышать?! — выкрикнул он в такт своим шагам и перевернул ведро. Мусор посыпался на Максима. Бумажные обертки, пустые пачки из-под сигарет, огрызок яблока, кожура от семечек, комки пыли, какие-то фантики, скомканные салфетки — все это дождем обрушилось на его грудь, на лицо, на волосы. Максим дернулся так резко, что наушники слетели с головы и повисли на шее. Он вскочил, отряхиваясь, стряхивая с себя мусор, и глаза его, сонные еще секунду назад, вспыхнули злостью. — Ты ебанулся, Осипов?! — рявкнул он, выплевывая бумажку, прилипшую к губе. — Совсем с катушек слетел? — Я ебанулся? — Илья швырнул пустое ведро в сторону, и оно со стуком покатилось по полу. — Я ебанулся?! Ты посмотри на себя! Посмотри на этот срач! — А что срач? — Максим встал с кровати, отряхивая футболку. С его волос посыпались крошки. — Тебе-то что? Твоя же половина чистенькая, аккуратненькая. Сиди там и не рыпайся. — Моя половина, — Илья ткнул пальцем в сторону своего стола, где действительно все лежало ровными стопочками, а кровать была заправлена по армейскому стандарту, — моя половина в порядке, потому что я убираюсь! А здесь общая комната! Общий пол! Общий воздух! Я этим дышать должен? — Воздух ему не нравится, — Максим усмехнулся, но усмешка вышла злая, натянутая. — Вали отсюда, если не нравится. Никто не держит. — Ага, сбегу я от тебя. Третий этаж, лифт сдох, мыши дохлые по подъезду валяются, — Илья говорил быстро, захлебываясь словами. — Я полчаса сюда перся, чтобы зайти и увидеть это! Ты хоть понимаешь, что здесь жить невозможно? — Жить невозможно, — передразнил Максим, отряхивая джинсы от мусора. — Нравится тебе ныть. Только и делаешь, что ноешь. — А ты только и делаешь, что лежишь! — Илья шагнул к нему ближе. — Лежишь и в наушниках своих валяешься! Я тебя звал! Я тебя нормально позвал! Ты хоть бы наушники снял, когда я захожу! — А че я должен снимать? — Максим тоже повысил голос. — Ты мне кто? Мамочка? Я тебя слышал. Слышал, как ты там пыхтел с первого этажа. И че теперь? — И теперь? — Илья растерялся на секунду. — И теперь уберись! Вот прямо сейчас! Встал и убрал! — А не пойти ли тебе? — Максим снова усмехнулся, но в глазах у него мелькнуло что-то странное. Он смотрел на Илью в упор, и в этом взгляде не было прежней ленивой расслабленности. — Руки коротки командовать. — Да какие руки?! — Илья всплеснул руками, и это вышло почти отчаянно. — Я просто хочу жить в нормальных условиях! Это слишком много? Я учусь, я устаю, я прихожу, а тут свалка! Ты думаешь только о себе! — А ты только о себе и думаешь! — Максим шагнул к нему, и теперь они стояли лицом к лицу. Максим был чуть выше, шире в плечах, от него пахло табаком и той сладковатой дрянью, которая всегда витала в воздухе. — Тебе лишь бы все по полочкам, лишь бы чистенько, лишь бы правильно! А мне плевать! Слышишь? Плевать я хотел на твои порядки! — Тогда вали отсюда! — выкрикнул Илья. — Сними комнату один и живи в своем дерьме! — А че это я должен валить? — Максим наклонил голову, и каштановая прядь упала ему на лоб. — Первый пришел? Я тут раньше жил. Это ты вселился потом. И теперь строишь из себя хозяина. — Я не строю... — Илья запнулся. Голос у него сорвался. Он чувствовал, как внутри все дрожит — от злости, от бессилия, от этой дурацкой ситуации. — Я просто хочу... Я не знаю... Он осекся. Смотреть на Максима было невыносимо. На его насмешливое лицо, на мусор, который все еще прилипал к его футболке, на эти вечно растрепанные волосы. Илья резко развернулся, прошел к своей кровати, плюхнулся на идеально заправленное покрывало и полез в рюкзак. Руки тряслись. Он достал учебник по высшей математике, раскрыл на закладке и уставился в страницу, не видя ни одной буквы. Сзади было тихо. Потом послышался шорох — Максим отряхивался от мусора. Шелест фантиков. Скрип кровати. — Че, обиделся? — голос Максима звучал насмешливо, но как-то... неуверенно, что ли. — В книжку спрятался? Илья молчал. Смотрел в формулу интеграла, но перед глазами плыло. — Эй, — Максим подошел ближе. Илья чувствовал его присутствие за спиной. — Я с тобой разговариваю. — А я с тобой — нет, — глухо ответил Илья, не оборачиваясь. Пауза. Длинная. Тягучая. — Ну и пошел ты, — сказал Максим, но в голосе не было прежней уверенности. Что-то дрогнуло. — Подумаешь... Илья слышал, как Максим прошел к своей кровати, как что-то упало на пол, как он выругался шепотом. Потом заиграла музыка — видимо, он снова надел наушники. Но тихо. Не на всю громкость. Илья сидел и смотрел в учебник. Страница расплывалась перед глазами. Он заставлял себя читать, вникать, понимать. Интегралы. Производные. Пределы. В этом был порядок. В этом было спасение. На полу вокруг кровати Максима все еще валялся мусор. Ведро лежало на боку у двери. В комнате пахло табаком и огрызком яблока, который закатился под батарею. Илья перевернул страницу. Пальцы дрожали, но он сжимал ручку и старательно выводил формулы на полях. Если сосредоточиться, можно было не замечать ничего вокруг. Почти. Максим лежал на кровати и смотрел в потолок. В наушниках играла музыка — что-то тяжелое, с утробным басом и истеричными гитарами. Обычно это помогало отключиться, провалиться в себя и не думать ни о чем. Но сегодня не работало. Он перевернулся на бок. Потом на другой. Подмял подушку, снова уставился в потолок. Музыка раздражала. Он сбавил громкость, потом выключил совсем и просто повесил наушники на шею. В комнате стало тихо. Только страницы шуршали. Илья сидел за своим столом — спина прямая, локти на столе, голова чуть наклонена. Он что-то писал в тетради, сосредоточенно, не отрываясь. Русые волосы падали на лоб, и он иногда сдувал их, не поднимая головы. Максим смотрел на него и сам не заметил, как задержал взгляд. Илья был... странный. Максим раньше не рассматривал его специально. Ну, сосед и сосед. Бесит своей чистоплотностью, вечно ноет, учится сутками. Но сейчас, в полумраке комнаты, при свете настольной лампы, он выглядел иначе. Свет падал на его лицо, высвечивая скулы, длинные ресницы, которые отбрасывали тени на щеки. Губы чуть приоткрыты, когда он шепотом проговаривал формулы. Брови иногда хмурились, если что-то не получалось. Глаза... Максим помнил, что они голубые. Очень голубые. Как будто небо сквозь пыльное окно. Красивый. Мысль пришла неожиданно и ударила под дых. Максим даже дернулся, сам от себя такого не ожидая. Он что, совсем с катушек слетел? На мужика пялиться, как на девку? Но отвести взгляд не мог. Илья перевернул страницу. Пальцы у него были тонкие, длинные, аккуратные. Ручку держал правильно, как учили в школе. На мизинце блестело простое серебряное кольцо. Максим раньше не замечал у него никаких украшений. Может, новое? Тишина давила. Максиму вдруг отчаянно захотелось, чтобы Илья обернулся. Чтобы посмотрел на него. Чтобы сказал хоть что-нибудь — даже если снова начнет ругаться про бардак. Просто чтобы этот голос прозвучал. Чтобы эти голубые глаза глянули в его сторону. Но Илья не оборачивался. Он строчил в тетради, погруженный в свои интегралы, и Максима для него не существовало. — Эй, — позвал Максим негромко. Илья не пошевелился. — Осипов, — громче. Ноль реакции. Только ручка скрипит по бумаге. Максим приподнялся на локте, скидывая наушники с шеи на кровать. — Я к тебе обращаюсь, слышишь? Илья замер на секунду. Максим заметил, как дрогнула его спина. Но он не обернулся. Только ручку сжал чуть сильнее и продолжил писать. — В математику ушел, да? — Максим усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Решаешь свои примерчики? Думаешь, они от жизни спасут? Тишина. Максим сел на кровати, свесил ноги. С пола посыпался мусор, который он так и не убрал. Он даже не заметил. — Слышь, отличник. — Он встал, подошел к столу Ильи, остановился сбоку, нависая. — Я с тобой разговариваю. Не по-русски, что ли? Илья молчал. Смотрел в учебник. Переворачивал страницы. Ровно, спокойно, будто Максима тут не было. — Ты че, реально обиделся? — Максим наклонился ближе, пытаясь заглянуть в лицо. — Из-за мусора? Ну, бывает. Подумаешь. Илья сжал челюсть. Максим видел, как желваки заходили под кожей. Но он молчал. — Да ладно тебе, — голос Максима стал почти вкрадчивым. — Ну, накричал я. С кем не бывает. Ты тоже хорош — ведро на меня высыпал. Мы квиты, считай. Ручка в пальцах Ильи остановилась. Он замер, будто собирался что-то сказать. Максим затаил дыхание. Но Илья снова опустил взгляд в тетрадь и продолжил писать. Что-то внутри Максима оборвалось. Злость, смешанная с чем-то другим, обидным и липким, поднялась из груди. — Да пошел ты, — выплюнул он. — Думаешь, больно надо? Сиди, зубри. Сдохнешь с этими книжками — никто и не вспомнит. Илья не шелохнулся. Максим постоял еще секунду, глядя на его затылок, на эти русые волосы, на линию плеч. Потом резко развернулся и пошел к своей кровати. Но по пути зацепил ногой тумбочку. Пепельница, стоящая на краю, качнулась, упала на пол и покатилась, рассыпая окурки и пепел по линолеуму. — Твою мать, — выдохнул Максим. Он посмотрел на рассыпанный пепел, потом на Илью. Илья даже головы не повернул. Сидел, уткнувшись в учебник, и только ручка двигалась по бумаге. Челюсть сжата так, что скулы побелели. Он молчал. Максим смотрел на него и чувствовал, как внутри все переворачивается. Он нарочно уронил эту пепельницу. Нарочно, чтобы Илья хоть как-то отреагировал. Чтобы вскочил, начал ругаться, выговаривать, смотреть на него своими голубыми глазами. Чтобы этот вечер не закончился вот так — тишиной и спиной, которую он видит уже полчаса. Но Илья только сильнее сжал зубы и перевернул страницу. Пепел лежал на полу серым пятном. Окурки валялись рядом с ногами Максима. В комнате пахло табаком и тишиной. Максим стоял посреди этого бардака, смотрел на соседа и не знал, что делать дальше. Злость ушла, оставив после себя пустоту. И в этой пустоте билось только одно — отчаянное, глупое, невозможное желание, чтобы Илья наконец обернулся. Илья смотрел в учебник и ничего не видел. Страница расплывалась перед глазами, строчки прыгали, а этот дурацкий корень никак не хотел вычитываться. Квадратный корень из семидесяти двух. Разложить на множители, вынести, упростить. Он делал это сотни раз. Знал наизусть. Но сейчас цифры превращались в бессмысленные значки, и в голове было пусто. Он слышал, как Максим ходит по комнате. Как шуршит чем-то. Как вздыхает. Как снова включает музыку в наушниках, но тихо, почти неслышно. Илья заставлял себя не оборачиваться. Не смотреть. Не думать. Корень из семидесяти двух. Это шесть корней из двух? Или восемь корней из... Нет, не так. Надо разложить на простые множители. Семьдесят два — это восемь на девять. Восемь — это два в кубе. Девять — это три в квадрате. Значит, корень из двух в кубе и трех в квадрате. Выносим... — Бля. Максим выругался тихо, но отчетливо. Потом раздался глухой стук — что-то упало. Илья не обернулся. Стиснул зубы и продолжил смотреть в тетрадь. Провокация. Очередная провокация. Сейчас Максим начнет ныть, что ушибся, что ему плохо, что Илья — бесчувственный чурбан. Илья это уже проходил. — Максим? — позвал он через минуту, не выдержав тишины. Ответа не было. Илья замер. Прислушался. В комнате было тихо. Даже музыки не слышно. — Максим, — повторил он громче. Тишина. Что-то кольнуло внутри. Илья заставил себя не оборачиваться. Игнорировать. Это трюк. Максим специально притворяется, чтобы вывести его из себя. Чтобы Илья подошел, заговорил, начал ругаться. И тогда Максим получит свое — внимание. Любое. Илья сжал ручку. Корень из семидесяти двух. Шесть корней из двух. Точно. Шесть корней из двух. Он записал ответ, но рука дрожала. Сзади было по-прежнему тихо. Слишком тихо. Илья не выдержал. Обернулся. Максим лежал на полу у своей кровати. Неудобно, боком, одна рука под телом, нога подогнута. Глаза закрыты. Каштановые волосы разметались по линолеуму, и в них запутался окурок, упавший из пепельницы. — Макс, — Илья вскочил, опрокинув стул. — Максим! Он подбежал, упал на колени рядом, схватил за плечо, тряхнул. Голова Максима мотнулась, но глаза не открылись. — Твою мать, Максим! — голос сорвался на крик. Илья тряс его, пытался перевернуть, руки тряслись, в груди колотилось что-то огромное и холодное. — Эй! Ты слышишь меня? Вставай! Не смей! Он шарил рукой по груди Максима, пытаясь нащупать пульс, дыхание, хоть что-то. Пальцы не слушались, соскальзывали с футболки. В голове билась только одна мысль: «Нет, нет, нет, только не это, пожалуйста». Илья наклонился к его лицу, вслушиваясь, дышит ли. И в этот момент Максим резко открыл глаза. Илья дернулся назад, но не успел. Рука Максима метнулась к его затылку, притянула, и горячие губы впились в его рот. Поцелуй был грубым, неловким, отчаянным. Максим целовал его так, будто это последний раз в жизни, будто от этого зависело всё. Вкус табака, горечь, и что-то еще, сладкое, терпкое — может быть, сам Максим. Его пальцы запутались в русых волосах Ильи, притягивая ближе, не давая отстраниться. Илья замер. Мозг кричал: «Оттолкни! Встань! Ударь!» Но тело не слушалось. Оно плавилось, проваливалось в это безумие, в этот поцелуй, в которого нельзя было позволять. Губы Максима двигались настойчиво, требовательно, и Илья вдруг поймал себя на том, что отвечает. Сначала робко, неуверенно. Потом — сильнее, глубже, забывая, где он, кто он, что только что боялся, что Максим умер. Руки сами легли на плечи Максима, сжали ткань футболки. Глаза закрылись, и осталось только это — горячее дыхание, чужие губы, пальцы в волосах, и сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Максим застонал тихо, почти неслышно, и этот звук отрезвил. Илья рванул назад, оттолкнул Максима так сильно, что тот ударился лопатками о кровать. Вскочил на ноги, стоял, тяжело дыша, глядя на него сверху вниз. — Ты... — голос хрипел, срывался. — Ты еблан, — выдохнул Илья. Максим смотрел на него снизу, растрепанный, с припухшими губами, с диким блеском в глазах. Он молчал. Только грудь вздымалась часто-часто. Илья развернулся и пошел к своей кровати. Спотыкаясь, чуть не упав на стул. Сел, схватил учебник, раскрыл там же, где и читал, и уткнулся в него лицом. Страница плыла. Буквы прыгали. Щеки горели так, будто их наждаком прошлись. Илья знал, что Максим сейчас смотрит на него. Что видит эту красноту, этот румянец, который залил всё лицо, шею, уши. Что видит, как дрожат руки, держащие книгу. Он сжал зубы и заставил себя смотреть в текст. Корень из семидесяти двух. Шесть корней из двух. Ответ правильный. В этом есть порядок. В этом есть смысл. За спиной было тихо. Потом послышался шорох — Максим вставал с пола. Шаги. Скрип кровати. И снова тишина. Илья не оборачивался. Смотрел в учебник и чувствовал, как горят щеки, как колотится сердце, как губы все еще помнят вкус табака и отчаяния.