Правила игры

120 сантиметров терпения: Я просыпаюсь от вопля интуиции: “что-то не так”. Очень сильно не так. И не могу пошевелиться. Логично. В окна уже пробиваются рассветные лучи, но утро всё ещё слишком раннее. И мой приступ слабости – явно не настолько тревожащее событие, чтобы дёргаться. Из-за перегородки в виде покосившегося шкафа доносится тихое шуршание, но повернуть голову и посмотреть через неплотно сомкнутые доски я пока не способна, поэтому прислушиваюсь. Эту комнату мы делим с Лаэзель, и я не замечала за ней мазохистской склонности просыпаться с восходом. Тихое “шлёп” – как будто удар, не кулаком, скорее ладонью. А потом раздаётся хрипловатый со сна негромкий голос Лиз: – Торуун! Воровка! Что ты здесь шаришься? – Я пришла забрать своё, – теперь слышно Шэдоухарт, и в отличие от гитки она старается говорить тихо. – Ты украла её. Верни. – Тц-к! Что ты несёшь? – Призма. Она пропала, а кроме тебя никто не пытался её отнять. Я пытаюсь разозлиться, чтобы быстрее сбросить оцепенение, но новая информация, напротив, сковывает уколом страха. Артефакт, который защищает нас от ментальных приказов, а может, и цереморфоза, неизвестно где. Жрица почти не выпускала его из рук, Лаэзель слишком прямолинейна, чтобы тайно красть – она бы скорее отняла силой, если бы дурь в голову втемяшилась. – Не смей обвинять меня в такой низости! Руки всё ещё не слушаются, как и голос: ни послать остужающий пыл игнис, ни даже просто окликнуть женщин не удаётся, но получается хотя бы повернуть голову. Маленькая победа над собой позволяет разглядеть полуэльфийку, которая сидит полубоком к полустене (если можно так назвать мой шкаф), отделяющей её от полурослика. Нет, мозг, не сейчас! Нам нужно включить тело, а не отвлекаться на нелепые каламбуры! Лаэзель приподнимается на локте, схватив женщину другой рукой за запястье. Больше в щели между досками ничего не видно. – Не мешай, я всё равно найду! – в голосе жрицы появляются фанатичные нотки, и она делает движение за полем обзора. Я не могу понять природу звука, но гитка после него с шипением вскакивает, звякает металл. Она задела доспехи? Схватилась за оружие? – Что ты?.. – Всего лишь паралитик, нанесённый на лезвие. Не пришлось бы его применять, реагируй ты поспокойнее. В тоне Шэдоухарт слышится холодный профессионализм. И я могла бы даже его оценить, будь её действия направлены на внешних врагов, а не на, мать её, союзников. Гитка тем временем всё же хватает кинжал и бросается на противницу, но её действия, вопреки обыкновению, неловкие и замедленные. – Ты сама сделала выбор, – полуэльфийка тоже оказывается на ногах и ловко уворачивается. – Скажу всем, что ты начала превращаться. Пальцы стремительно нагреваются, готовые через полминуты выдать огненный залп, стоит только поднять руку, но слишком поздно: словно в ожившем кошмаре я, всё ещё не в силах пошевелиться, наблюдаю, как жрица сначала наносит несколько хаотичных порезов по рукам, корпусу, ногам, затем без спешки заходит за спину уже опустившей оружие и потерявшей способность сопротивляться Лаэзель, и аккуратно, почти ласково, проводит ножом ей по горлу. Алая, невыносимо яркая кровь толчками выплёскивается из разреза, в такт затухающему сердцебиению. Я бы хотела, наверное, видеть сейчас меньше, но могу различить каждую каплю. Иронично, что самой Шэдоухарт, которая могла бы насладиться этой картиной, в таком освещении доступны лишь оттенки серого. Гитка оседает на пол, а её убийца подхватывает тело, не давая ему громко упасть, укладывает и произносит: – Сражённый враг – дар тебе, Ночная певунья. Сопроводи её в свои владенья, – после этих слов жрица опускается на корточки и, судя по звукам, начинает деловито обшаривать немногочисленные вещи Лаэзель. Тихий спокойный голос заставляет меня осознать реальность происходящего. Не сон, не морок. Всего лишь одна союзница, с которой мы сегодня утром подтрунивали над похмельным бардом, а вечером делили ужин, хладнокровно зарезала другую – прямую и честную, воинственную, немного наивную, притащившую мне матрас и отдавшую последнюю еду нашего первого завтрака “воину-гиш”. Девочки не поделили игрушку и слегка повздорили. Обычное раннее утро в лагере. Может, чуть более кровавое, чем мы устроили вчера втроём во дворе, пытаясь напоить вампира. Нежить со специфической диетой, ассасин, который иногда сначала убивает, потом думает, колдун на поводке у коварной дьяволицы, наёмница узкого профиля, но широких талантов… Ничего удивительного, что наша скрытная жрица поклоняется милашке Шар. Ночная певунья, леди утрат, богиня тайн и обмана. Пока эти мысли проносятся в голове, паралич наконец отпускает. Я могу пошевелить пальцами рук, ног, но что дальше? Вскочить и атаковать? Затаиться и наблюдать? Привлечь внимание остальных? Что я вообще чувствую сейчас? Я ожидаю ярости, боли, злости, в конце концов, но внутри остаётся лишь всепоглощающая пустота. Почему? Лиз мне нравится… нравилась, очень. Шаритская сука тоже успела вызвать некоторую симпатию. А теперь единственное, что я способна ощутить – недоумение от отсутствия других эмоций. Одно пока ясно: я не смогу обвинить её сразу. Слишком много вопросов. Слишком многое придётся рассказать о себе, чтобы объяснить, почему я всё видела, но не помешала. А такая степень уязвимости в нашем надёжном и дружелюбном отряде может быть смертным приговором. Тем временем жрица то ли всё же нашла призму в вещах Лаэзель, то ли убедилась, что там её нет. Потому что она начала бегать, шуметь, звать на помощь и будить остальных (но не меня, видимо, помня о неудачном опыте Уильяма). В общем, готовить представление “попытка цереморфоза и милосердное избавление”. Я тоже медленно поднимаюсь, спокойно накидываю мантию, захожу в гитскую часть комнаты почти одновременно с процессией, которую приводит Шэдоухарт. Помятые, вырванные насильно из сна и постелей, люди не сразу осознают, что произошло, только Астарион, моментально учуяв кровь, склоняет голову набок и замирает в дверях. – И как это понимать? – первым находит хоть какие-то слова, что не удивительно, Амбер. Уильям наоборот, кажется, потерял дар речи. – Она начала превращаться, мне пришлось её остановить. Шаритская дрянь излагает свою легенду, а я наконец решаюсь посмотреть на комнату не сквозь узкую щель с ограниченным обзором. И взгляд приковывает… то, что когда-то было Лаэзель. Сердце болезненно сжимается, когда я понимаю, что это тело, пустая оболочка, больше не является моей союзницей, соратницей, даже подругой, если можно сблизиться с кем-то до дружбы за неделю. Без искры жизни это больше не яркая, сильная, немного фанатичная воительница. Гитьянки с острыми и такими подвижными ушами, что хотелось сравнить их с кошачьими. Почти девчонка, с вдохновением рассказывающая предания своего народа, традиционно кровожадные. Я прислоняюсь к стене, понимая, что ноги почему-то не слишком устойчиво держат. Соберись, Катриона, дисциплинируй не только мысли, но и чувства! Не время поддаваться эмоциям. Не при убийце. – Ты прибежала из другой части дома, что-то заподозрив, в то время как Катриона за тонкой стеной ничего не услышала? – бард явно не впечатлён известием о неудачной попытке трансформации. – Она сама обратилась ко мне, ясно? Попросила подлечить, но когда мы пришли сюда и я попыталась её уложить – это началось. Я попыталась привести её в чувство – а она напала. – Кинжалом? – Что? – Привести в чувство. Кинжалом? Необычный выбор инструмента для жрицы. – Необычный приступ любопытства для человека, которому до этого дня было решительно насрать на то, что происходит в лагере, кроме пьянок с вампиром, – едко огрызается женщина. – К тому же, тебе пару дней назад этот способ помог. В случае Лаэзель всё зашло дальше, потому что порезы и боль не подействовали. Я защищалась. А гитка сама предпочла бы умереть, чем превратиться в иллитида – она неоднократно об этом говорила. Какая милосердная девочка. Действует вопреки догматам своей богини, самоотверженно несёт радость и надежду людям и нелюдям. Сеет добро. Я понимаю, что начинаю потихоньку закипать, но Уилл переключает внимание на себя: осторожно, чтобы не вляпаться в лужи крови, подходит к лежанке, берёт с неё одеяло и накрывает Лиз… тело Лиз. – Мы должны её похоронить. Кажется, сегодня я целиком и полностью солидарна с Клинком Фронтира. Тревожный симптом. Я подхватываю сумку и вслед за остальными членами отряда отправляюсь в гостиную. Уже в своём кресле я понимаю, что безумно хочу вылить все накопившиеся мысли в дневник, иначе голову просто разорвёт изнутри без участия паразита. И мне сейчас даже наплевать, если кто-то из союзников сочтёт данный жест неуместным. Сую руку в основное отделение, но вместо блокнота натыкаюсь на прохладный металл. Немного шипастый, странной формы прохладный металл. Сначала по телу разливается облегчение – призма не потеряна, не украдена, и одной проблемой меньше. Потом я соображаю, что эта находка означает, и позвоночник пробивает разрядом страха. Всего лишь бард: И всё-таки судьба не лишена иронии. Ещё вчера я приложил немаленькие усилия для того, чтобы не накалять обстановку в нашем отряде червивых неудачников. Однако опасность пришла с новой, неожиданной стороны. Я не дал Уильяму причины подозревать нас в саботаже борьбы с каргой, зато совершенно глупо упустил из вида жрицу теперь уже абсолютно точно недоброго бога. Шэдоухарт даже не стала отрицать, что это её рук дело, напротив, выставила себя спасительницей. История откровенно шита белыми нитками, потому что повторяет мою собственную. Вот только я её придумал. И окончательно убеждаюсь во лжи, когда мои спутники выходят в гостиную, а я сам задерживаюсь на минуту, чтобы заглянуть под покрывало. Присаживаюсь рядом с телом, осматриваю слизистые, приподнимаю веки. Я не знаю, как должна была выглядеть трансформация, но гитка кажется абсолютно здоровой, не считая того, что безоговорочно мертва. Ни пробивающихся щупалец, ни скрученных жгутами мышц под кожей, ни изменений цвета… ничего, что можно было бы принять за достойный симптом для нападения. Была ли она на самом деле безумна? Я бы поверил, если бы такой фокус провернул бесхитростный Уилл, вот только Шэдоухарт гораздо больше соответствует своему имени, чтобы заподозрить её в какой-то своей игре. Утомлена категоричной враждебностью Лаэзель? Понимаю и не осуждаю, мне самому порой бывало сложно выдерживать пристальный жёлтый взгляд, но убийство… Первое правило Гильдии – не гадить там, где живёшь. И пускай у скрытной жрицы были конфликты с гиткой, такой метод решения проблем мне не импонирует. Нужно подумать. А ещё поговорить на эту тему с Катой, но та выглядела настолько ошеломлённой и потерянной при виде тела, что вряд ли сейчас способна на беседу. В отличие от меня, магичка симпатизировала Лаэзель, возможно, со временем это даже переросло бы в дружбу или нечто большее… Пора возвращаться. – Мало нам врагов во внешнем мире, так теперь мы вынуждены ждать ножей друг от друга? – бормочет Уилл, меряя шагами гостиную. – Можно подумать, до этого ты не ждал, – фыркает вампир, безмятежно сидя в кресле. Вот уж кого не пронять каким-то там убийством. – Одно дело опасаться его от нежити, и совсем другое от… По лицу Клинка видно, что он осуждает поступок жрицы, но в то же время боится, что её слова окажутся правдой. Потому что это значит, что получить нож можно… – От любого из нас, – подсказываю охотнику эту нехитрую мысль. – Цереморфоз может настигнуть любого, и любой может быть вынужден защищать свою жизнь. Это не та тема, где возможен морализм про удары в спину. Но только при условии, что в словах Шэдоухарт есть хотя бы доля правды. Потому что если нет – в дело вступит уже совсем другая мораль. – Нужно найти подходящее место и вырыть могилу, – Клинок решает переключиться на более продуктивную задачу. – Ещё бы вспомнить, куда я дел лопату. – Нет. Тихий, но твердый голос Катрионы заставляет всех присутствующих обернуться. – Нет? – переспрашивает Уилл. – Лиз мечтала покорять небеса верхом на красном драконе. Точно не гнить в земле чуждого ей мира, – магичка почему-то смотрит на свои ладони. – Мы сложим костёр. Не драконье пламя, конечно, но это всё ещё соответствует её духу больше, чем могила. Потребуется много дерева и масла. Я успеваю заметить, как притихшая в своем углу Шэдоухарт пренебрежительно закатывает глаза. Однако ей хотя бы хватает ума промолчать. – Ты права, Катриона. Тогда я займусь дровами, – охотник с готовностью принимает новую цель и выходит из дома. – Астарион? – теперь женщина обращается к нему. – Да? – он зыркает на неё подозрительно, будто опасаясь, что магичка и ему придумает малоприятное занятие. Весьма проницательно. – Ты рассказывал, что вампирские отродья невероятно сильны, и могут даже на медведя ходить с голыми руками. – Я предпочту старую добрую стрелу, но… – Нужно добыть в Роще бочку с маслом. Я их видела прямо у ворот. – Дорогая, когда ты говоришь “добыть”, ты имеешь в виду “купить” или… – Просто заткнись и сделай это. Пожалуйста. Астарион смиренно вздыхает, без лишних слов надевает куртку и тоже покидает дом. – Нам нужно подготовить… тело к погребению, – сообщает магичка оставшимся и сама первой поднимается с кресла. – Извините, но я пас. Настоящих извинений в голосе жрицы нет ни грамма, хотя лично я и не жду от неё чудесных приступов эмпатии. – Идём, – по крайней мере, в такой малости я могу помочь Катрионе. А Шэдоухарт пускай и дальше подпирает стену – она уже внесла свой “вклад” в нашу утреннюю суету. Когда я выхожу к колодцу, чтобы набрать ведро воды, где-то на окраине деревни уже слышится активный стук топора. Разрезав покрывало на тряпки, мы с напарницей переносим на чистое место и омываем тело гитки, за всё время не произнеся ни слова. Катриона действует сосредоточенно и мрачно, не пытаясь заговорить со мной даже мысленно. Сложнее всего оказывается облачить Лаэзель в доспех: её труп не успел закоченеть, но он всё ещё тяжёлый и инертный. К моменту, как мы закончили, вернулся даже хмурый Астарион, явно недовольный утренней разминкой с воровством полной бочки масла. Организовать погребальный костёр решено за пределами деревни – Катриона лично выбирает живописную поляну за околицей, достаточно пустынную, чтобы не опасаться случайно спалить весь лес. Даже на смертном ложе Лаэзель выглядит грозно: в полном облачении, сияющем на солнце – гордо, как и подобает истинной дочери Гит. Не обратившимся чудовищем, не жертвой случайности, а воином – до самого финального вздоха. Уильям вытаскивает из ножен двуручник и вкладывает воительнице в онемевшие пальцы. Мы все отступаем на почтительное расстояние, когда Катриона вытягивает руки в сторону промасленных бревен, и с её ладоней срываются струйки пламени. Дерево занимается мгновенно, огонь ревущим потоком взмывает вверх, обволакивая и скрывая от взглядов тело гитки. Магичка опускает руки, однако не отходит. Крохотная фигурка на фоне огненной стены. В тёмно-красной дьявольской мантии, с алыми прядками в волосах – слишком маленькая для настоящего дракона, но достаточно яростная, чтобы быть вместилищем смертоносной стихии. Никто из нас не произносит прощальных речей, да и грусть на лицах отражает больше озабоченность собственным будущим, чем тоску по погибшей. Мы не успели ни узнать Лаэзель толком, ни подружиться. Для меня это событие – всего лишь ещё один камешек на большом тракте жизни, Астарион здесь просто из вежливости. Уилл переживает экзистенциальный ужас перед самой смертью и тем, как близка она может быть, а Шэдоухарт вообще не соизволила прийти. Только Катриона испытывала к Лаэзель что-то личное, но она стоит к нам всем спиной, и я не могу даже предположить, о чём женщина сейчас думает. Первым уходит вампир, Уилл задерживается ещё немного, тихонько бормочет молитву Келемвору и тоже удаляется. Мы с магичкой остаёмся одни. *** – У нас проблема. Да, искорка, ты сегодня просто диво как проницательна. Магичка отходит подальше от всё ещё яростно рычащего костра и устраивается в тени одинокого дерева. – У нас их много, но одна ходит, дышит и представляет опасность, – продолжает она оттуда. – Это не было самозащитой, как и трансформации тоже не было. Мне тоже приходится опуститься на траву, потому что разговаривать с сидящим на земле полуросликом – это уже перебор. Я её банально не услышу, хотя голос Каты твёрд, ясен и обещает нам проблемы. Одну, но вполне конкретную. Вот только если мной в отношении жрицы руководят преимущественно подозрения, то в голосе спутницы можно различить твердую уверенность. Откуда она? – Звучит так, будто ты знаешь больше, чем говоришь. – Я всегда знаю больше, но это не имеет отношения к делу. Позволь показать тебе. В моей голове и так уже слишком тесно, а теперь разум словно раскалывается надвое, где один я – всё ещё я, а второй смотрит глазами Катрионы. Не просто смотрит – двигается, дышит и чувствует. Вернее, хочет двигаться, но не может. Хочет разнять этих двоих – и тоже не может. Почему? Воспоминание не даёт ответов. То ли в момент видения магичка просто об этом не думала, то ли намеренно пытается это скрыть. Уцепиться за эту мысль не даёт ещё одна странность – я только сейчас осознаю, что для ночной комнаты без источников света вокруг… слишком уж ярко. Ката видит каждую деталь помещения, каждую капельку пролитой крови необычайно чётко, хоть и в немного других оттенках, чем днём. У меня в прошлом был опыт использования зелий, чтобы не натыкаться на стены в темноте, но даже с ними ночной мир выглядел тусклым, почти двухмерным. Здесь явно что-то другое, однако я затрудняюсь предположить, что. Зато теперь абсолютно точно знаю, какому богу поклоняется наша совсем не светлая жрица. А ещё – какие такие “симптомы цереморфоза” отправили гитку на тот свет. Связь обрывается. – Если тебе интересно, я бы поверил даже расскажи ты словами. – И словами объяснять отсутствие в меню завтрака полуэльфийки с хрустящей корочкой и гнилой начинкой? Так получилось более ёмко. – Да, я бы точно спросил, почему охлаждающий пыл игнис не сорвался в сторону нашей шаритки. Но теперь мне любопытно другое: ты показала, как это было, но всё ещё не пояснила, что это было? – Хладнокровное убийство, чтобы беспрепятственно порыться в чужих вещах… Скептически выгнутая бровь намекает, что с темы так просто не съехать. – Ладно. Если ты успел оценить цвет и качество ночной картинки, то считай, что это расплата за неё. Посреди ночи и в первые минуты после резкого пробуждения я беспомощнее новорождённого котёнка. Захочешь перерезать мне горло без риска поджариться – возьми на вооружение. Улыбаюсь одновременно такой храбрости и такой наивности. – Искорка, если я захочу перерезать тебе горло – ты даже не проснёшься. Наблюдаю за ней немного, прикидывая, как глубоко могу сейчас копнуть. – Я бы спросил ещё, почему это с тобой происходит, но мне кажется, ты сейчас больше озабочена вопросом, как разжечь во мне желание перерезать горло шаритке. – Я почему-то уверена, что желание у тебя уже есть. Но если регулярные отказы в лечении ставят под угрозу в основном моральный дух, то готовность убивать союзников за артефакт, пусть даже такой важный, переводит ненадёжность жрицы на новый уровень. Кстати, призму она так и не нашла. Катриона подозрительно оглядывается, открывает свою сумку и предлагает посмотреть внутрь. Там пара блокнотов, кучка разрозненных листов и… тот самый артефакт. Вот так сюрприз. – Понятия не имею, как эта штука оказалась у меня. Возможно, у неё есть своя воля, а настойчивые попытки шаритской суки вскрыть и докопаться до сути были оскорбительными. Но Шэдоухарт продолжит искать. Скрытно, я уверена. – Ты права, желание избавиться от жрицы у меня уже есть. Мне даже нет смысла пересказывать тебе свои мотивы, потому что ты поняла их правильно. Но у моих талантов есть своя цена, Ката. Готова ли ты её заплатить? – То есть ты назначаешь меня единственным выгодоприобретателем? Выставляя ценник, не забудь учесть мою пользу для твоего выживания. И риски для него же из-за фанатичной жрицы – может, в случае моей безвременной кончины артефакт решит спрятаться у тебя. Итак, чего же ты хочешь взамен? Надо же, как оживилась. Только что кисла при виде тела гитьянки, и вот уже в глазах знакомое пламя. Пытается торговаться, как будто я продаю репу на рынке. Нет, милая, это мой театр. Я в нём и директор, и постановщик, и актёр... иногда даже уборщик. Конечно, мне и самому выгодно устранить шаритку, но в данном конкретном случае я готов организовать не просто смерть. – Я предлагаю тебе сполна насладиться шоу по твоему собственному сценарию. Жрица умрет так, как ты захочешь, тогда, когда ты захочешь. И даже будет мучиться столько, сколько ты захочешь. В то время как тебе нужно будет только любоваться спектаклем из зрительного зала. И раз уж мы с тобой такие добрые друзья и надёжные напарники, то я возьму с тебя сущую малость, – едва удерживаюсь, чтобы не сделать буп ей по носу. – Твою тайну. Единственную, по твоему собственному выбору. Магичка даже не раздумывает: – По рукам. Что касается твоих уточнений. Когда – как можно быстрее. Мы и так живём в постоянном жёстком стрессе, ещё одна внутренняя угроза будет выматывать. Способ и степень мучений, хм… Раз уж мы обсуждаем спектакль – впечатли меня. И ещё момент, только не знаю, насколько он реализуем. Я слабо разбираюсь в поклонении богам, но если есть доступный способ не отпустить верноподданную шаритку после смерти к её богине – я хочу его использовать. – Договорились, искорка, – за исключением последнего пункта, она не потребовала ничего невозможного, однако я и без него найду, как организовать эту сцену красиво. – Ещё побудешь здесь или готова идти на разведку? – Идём, – она стряхивает с подола мантии пару жучков и решительно встаёт навстречу новому дню. 120 сантиметров терпения: У вчерашнего похода с Анной, кроме возможности интересно провести вечер, было ещё одно преимущество: узнав, что деятельная белка обследовала почти каждое дерево в той части леса, мы пока закрыли то направление разведки. Сейчас мы с Амбером двигаемся на север, и сравнительно ровная широкая дорога с редкими заброшенными постройками позволяет идти, погрузившись в свои мысли, отвлекаясь только на механическое сканирование местности в поисках засад. Процесс подготовки к зажигательному обряду похорон выдернул меня из того пугающего эмоционального вакуума, который возник с самого утра и был разбавлен только краткой вспышкой после обнаружения призмы у себя. Планирование, координация действий отряда, монотонные механические действия – контроль над ситуацией, который приносит спокойствие. Странный покой, почти такой же противоестественный, как пустота ранее, но объяснимый. Годы тренировок и попыток обуздать буйный темперамент не прошли даром – в критической ситуации, когда срыв был бы реально опасен, возникает кристальная ясность не только мыслей, но и чувств. Я понимаю, что это не постоянное состояние, но собираюсь выжать из него максимум. Я позволила себе только краткую вспышку ярости и гнева, полыхая вместе с костром, пожирающим то, что осталось от Лиз. Уверена, она бы оценила. Может, до дракона мне очень, очень далеко, но я могу хотя бы так напоследок выразить моё к ней тёплое отношение. А уважение… уважение я выкажу в ещё более привычной для гитки форме. Уничтожив её убийцу. Амбер, с которым из всего отряда у нас установились наиболее доверительные отношения, потому что он говорит на том же языке выгоды, внезапно предложил не просто соучастие. Спектакль. И, пожалуй, такая форма ликвидации врага показалась бы Лаэзель бесполезной тратой времени и ресурсов, но для неё здесь будет результат. А я собираюсь насладиться процессом. Что до оплаты… Я уже была готова расстаться со своей маленькой дьявольской тайной, когда решила показать произошедшее. А уж если за неё можно купить услугу опытного, судя по нашему приключению в логове карги, профессионала… Что же, мне будет полезно хотя бы раз в жизни оказаться по другую сторону сделки. Быть не той, кто решает проблемы. Заказать решение своих. Из размышлений меня вырывает смена ландшафта: мы поднимаемся на холм, и с него открывается вид на монументальный, но полуразрушенный храм. Селунитское святилище, судя по знакам, виднеющимся на высоких стенах. И несмотря на явную заброшенность, у ворот и во внутреннем дворике, часть которого можно разобрать с нашей позиции, кипит жизнь. Теперь мы двигаемся уже более скрытно, благо, отдельные деревья вокруг дороги на подходе к храму сменяются плотным, хоть и невысоким, лесом. *** Гоблины. Раса, по какому-то недоразумению считающаяся в Фаэруне разумной. Нет, они, несомненно, мыслят, и даже имеют определённую структуру в своём, с позволения сказать, обществе. Но то, что происходит сейчас у ворот старого святилища, выбивается из моих представлений о способности этих тварюшек к организации. Мы наблюдаем всего полчаса, но удачно попали на смену караула. Довольно хаотичную и беспорядочную на первый взгляд, но если присмотреться, то часовые расставлены грамотно, новый состав сохраняет примерно тот же строй, что и старый. Плюс ритуальная фраза “слава Абсолют”, которую мне удалось разобрать, подобравшись достаточно близко. И знак. Тот знак, который обнаружился на амулетах у перебитых в таверне Вокин дроу и, внезапно, гоблинов. И тот же самый знак, который настойчиво транслировало нам видение, пытавшееся покорить, сломить волю, вызвать любовь… к Абсолют, чем бы оно ни было. Картинка начинает складываться. У всего этого безобразия явно должна быть управляющая верхушка. И это связано с нашими паразитами, которых Этель назвала обработанными. Если повезёт совсем, и все ниточки проблем в этой глухомани действительно смыкаются на этом Абсолюте, то и пропавший друид, если он ещё жив, может обнаружиться где-то здесь. *** Мы всё ещё лежим в траве холма, с высоты наблюдая за гарнизоном гоблинов, когда напарник вдруг указывает пальцем куда-то в сторону и шепчет: – Гляди-ка! И не боится же она разгуливать тут в одиночку. По узкой тропинке вдоль реки поднимается девушка, и судя по виду – она своё уже отбоялась. Её одежда порвана и заляпана кровью, на лице грязь, булава на бедре тоже в каких-то пятнах. На деву в беде незнакомка не тянет, однако весь оставшийся путь смахивает с глаз частые слёзы. Гоблинов же она не просто не боится, но и сворачивает прямиком к ним. – А, это ты, Бринна! – дозорный лучник опускает оружие. – Слава Абсолют, – заученно отвечает девушка. – Слава. Где дружков своих потеряла? Вместо ответа она прижимает ладони к лицу и начинает рыдать уже в голос. – Я не смогла их защитить… Верного… брата. Никого, – я уже с трудом разбираю слова. – А он их разорвал и стал есть! Гоблины начинают переглядываться, вероятно, думая о том же, о чём и я – какой монстр в округе станет не просто убивать, но ещё и жрать своих жертв. Кроме разве что нашего вампира, но он скорее пьёт, и уж точно не из трупов. – Кто? – наконец спрашивает дозорный. – Медвесы-ы-ыч! – Ладно, ты это… Минтаре иди доложись. Пусть сама решает, что дальше делать – гнать этого сыча в шею или ждать, пока Верный сам из него выйдет. Естественным путем, ткскзать. Бринна, разрыдавшись ещё громче, почти бегом устремляется в сторону разрушенного храма под глумливый гогот. – Хорошая новость в том, что сюда пускают не только гоблинов, – тихонько замечает бард. – Плохая – возможно, здесь все знают друг друга в лицо. Один, два, три… шесть… Я понимаю, что Амбер пересчитывает врагов, затем делает вывод: – Справимся. – Что значит “справимся”? – у меня есть все основания подозревать, что он опять задумал какую-то самоубийственную глупость. – Это значит, что если наша попытка попасть туда миром провалится, то мы успеем разобраться с охранниками и удрать до того, как сюда сбегутся все остальные гоблины в храме. У тебя остались те амулеты с дроу? Мы выжидаем около часа, чтобы не идти сразу за девчонкой, надеваем амулеты, и бард ведёт нас в светлое будущее… ну или сомнительное настоящее, это как пройдут переговоры. Я в целом верю в способность напарника заболтать почти кого угодно, но в фокусе внимания стараюсь держать сигнальный барабан и ошивающегося рядом с ним гоблина. На всякий случай, конечно. – А ну стоять! – раздаётся сверху голос того же лучника, что говорил с человеческой женщиной. – Слава Абсолют, – спокойно, как будто даже лениво произносит Амбер, глядя на стрелу, направленную ему в грудь. Меня пока игнорируют. Надо же, эти зеленокожие дурачки – сраные расисты, и определяют степень опасности противника по размеру. Может пригодиться. Гоблин мешкается, смущённый тем, что знакомый пароль произносит незнакомец. – Ты кто и откуда будешь? – в качестве компромисса дозорный продолжает допрос. – Я пришел говорить с Минтарой, а не её шестёрками. Интересно, что дипломатический контакт с зентами бард налаживал совершенно с другим тоном и выражениями. Но гоблины на то и дикари, что склонны принимать вежливость за слабость. – Ишь какой важный! – тем не менее, лук стражник опускает. – Полюбовник её что ли? Личинка за глазом внезапно оживает и беспокойно ворочается, ловя отголоски нового, незнакомого воздействия. Ощущение чужого присутствия есть, но теперь оно направлено не на меня или моего пассажира. Притом у этого присутствия явный след Амбера, похожий на тот, что распознаётся при телепатическом контакте. Пробирает дрожью по спине, но и интересно. – Прощения просим, господин Верный! Не признали вас сразу, – тон гоблина после этого странного приступа тут же меняется, он даже отвешивает неуклюжий поклон. – Эй, болваны! Верного пропустите! Он кричит это остальным охранникам, которые услужливо расступаются перед нами. Мы беспрепятственно проходим на территорию лагеря, провожаемые едва ли не подобострастными взглядами. – Я, конечно, не против результата, но какого хрена это было? – негромко уточняю, когда мы достаточно удаляемся от ворот. – Понятия не имею, – беспечно отвечает напарник. – Получилось непроизвольно. Но раз уж сработало, то меня всё устраивает. Двор храма художественно загажен и обжит: из обломков статуй и натащенных ящиков сделали нехитрую мебель, посередине соорудили большой костёр с вертелом над ним, расписали стены теми же самыми уже знакомыми символами и неприличными выражениями. У них забавно сочетаются представление о “прекрасном” и почитание Абсолют. Хотя, может быть, это входит в догмы нового культа. Наше появление не вызывает какого-то бурного интереса: похоже, незнакомцы, даже других рас, в лагере не настолько редки, и если уж нас пропустили – мы, по мнению местных обитателей, имеем право здесь находиться. Во дворе Амбер замечает Бринну, топящую своё горе в кружке с чем-то неизвестным, и сообщает, что пошёл утешать несчастную женщину. Его одного хватит на стандартную деву в беде, так что я решаюсь заглянуть в сам храм и осмотреться внутри. Грозная стражница у дверей пытается меня остановить и допросить, но я повторяю уже сработавшую на входе формулу про Минтару, добавляя, что всякая шелупонь не смеет мешать Верной… и это даёт похожий эффект: извинения, поклоны, предложения пройти и чувствовать себя желанной гостьей. Не знала даже, что гоблины так умеют. Хотя огры тоже не должны быть эстетами-сибаритами, но недавней жертве Уилла было плевать на мои представления о мире. Как знать, может, у этих тварюшек тоже какие-то особые украшения. Где процветает новый организованный культ, там пахнет деньгами, а где запах денег, там и топот маленьких деловитых ножек, поэтому торговке-халфлингу, которая обнаружилась в одном из углов просторного холла храма, я совершенно не удивляюсь. Она реагирует почти восторженно: – Приятно увидеть новое лицо! Да ещё и не задирая голову. Я Роа, забочусь о том, чтобы в этом одичавшем месте можно было существовать комфортно. Если на этот комфорт есть звонкая монета, конечно же. А драть в захолустье ты будешь втридорога. Особенно с клиента, который не выглядит нищим бродягой-паломником, каких мы успели встретить во дворе. Но посмотрим, что у тебя вообще есть и стоит ли это внимания. – А уж как приятно встретить поставщика этого комфорта! Я Катриона, и, надеюсь, это не прозвучит как святотатство, но одной любовью к Абсолют в походе не обойтись, – я уже успела убедиться, что поминание этого нового божества к месту и не к месту приводит в основном к полезным последствиям. Торговка знакомит меня со своим ассортиментом. Самые ходовые товары разложены прямо на столе, имитирующем прилавок, также она перечисляет ещё не выставленное. Выбор тех же зелий богаче, чем готовят на продажу алхимики в Роще, правда, и цены менее милосердны. Уверена, что с наводнивших лагерь гоблинов она требует куда меньше. Но среди её разнообразия может оказаться кое-что действительно важное. Хотя волшебникам не нужно внешнее оружие как таковое, хороший жезл или боевой посох облегчает сотворение заклинаний. А ещё на него можно опереться, когда совсем нет сил идти, потому что сухая, но крепкая зелёная рука больше не подхватит… так, стоп. Не сейчас. Нет, просто можно опереться. Оставаться полноценной боевой единицей, не сильно зависящей от физической формы. Поэтому я уточняю, сглотнув непрошеный ком в горле: – А есть какие-нибудь полезные инструменты для магов? Желательно, не в два моих роста. – Да, есть кое-что интересное. Тебе понравится. Женщина даёт короткую команду своей помощнице (охраннице?), и та скрывается за дверью, где у них устроен склад. И через пару минут возвращается с посохом. Отменным магическим посохом, компактного размера, идеальным для полурослика. Моим посохом. – Большая удача, что ты ко мне попала – найти в этой глуши подходящий артефакт, учитывая специфические запросы, не так-то просто. Мне совсем, совсем не сложно управлять лицом. Ведь так? Я натягиваю максимально дружелюбную, но при этом слегка снисходительную улыбку, стараясь, чтобы голос не выдал разгорающуюся внутри ярость: – Согласна, большая удача, что я к тебе попала – продать в этой глуши вещицу с такими специфическими характеристиками действительно сложно. Но сегодня явно твой день, и если цена не окажется кусачей, я избавлю тебя от неликвидного товара. Теперь Роа смотрит на меня уже с интересом и даже каким-то азартом. Что, дрянь предприимчивая, работать с этой вашей Абсолют – это не только обирать пленников наутилоидов, но ещё и торговать в абсолютной жопе мира с гоблинами и паломниками? Понимаю, это может быть очень скучно. Я бы даже посочувствовала, если бы твои товарищи не обобрали меня до нижнего белья, прежде чем засунуть в капсулу. Интересно, а что ещё из моих вещей можно обнаружить здесь? У моей удачливости определённо есть пределы, так что на сумку с содержимым я не смею и надеяться – скорее всего её просто выкинули или уничтожили, потому что не смогли вскрыть защиту. Мы вступаем в ожесточённый бой – вопросы, аргументы, похвалы и критика летят с обеих сторон подобно фаерболам и магическим стрелам, сталкиваются, шипят и гаснут или наоборот искрят и разжигают новый виток обсуждения. В итоге мне удаётся выяснить, что больше моих артефактов у халфлинга не завалялось, зато в дополнение к посоху за запрошенную цену я выбиваю почти два десятка зелий и эликсиров, пять кинжалов для Амбера, стопку среднего качества бумаги и даже немного повседневной одежды. Сама Роа лишь чуть-чуть выше и крупнее меня, так что, подозреваю, что она поделилась собственными запасами. Я же рассталась практически со всем ценным хламом, который удалось вынести из логова Этель, и с половиной золота. Расходимся мы вполне довольные друг другом. Покупки, пусть и с некоторым трудом, но помещаются в сумку. Мой посох привычно ложится в руку, добавляя точку опоры во всех смыслах. Физически и магически – да, но это далеко не так важно. С ним я снова как будто становлюсь чуть более собой. Той, другой Катрионой Райли, что приехала в Балдур выполнять рядовой заказ, не имела неприятного соседа в голове, риск обрасти щупальцами или стать послушной марионеткой мутного божества. Пользовалась всей своей магической мощью, даже не задумываясь, что её кто-то может ограничить. Та Катриона вызывала пламя, чтобы разжечь камин, а не погребальный костёр для подруги. Планировала с братом субботний поход к родителям на домашние пироги, а не со случайным спутником-ассасином убийство вероломной и ненадёжной союзницы. Та Катриона сейчас бесконечно далеко, но прикосновение к частичке моей прошлой, нормальной жизни делает её чуть ближе.