Часть 9
11 марта 2026 г., 18:20
Ли Минхо был на девяносто девять процентов уверен, что однажды его арестуют. За убийство.
Конкретно — за убийство Бан Кристофера Чана.
Потому что какой нормальный человек берет собственного соседа по комнате в удушающий захват перед сном просто для того, чтобы тот, блин, наконец заткнулся?
Какого нормального человека приходится таскать по общежитию, как кота, которого насильно заталкивают в ванну, только потому, что другой отказывается переставать называть его «крошкой»?
— Я в этот раз серьезно, хён, — прошипел Минхо, зажав локтем шею Чана, пока они валялись на матрасе в куче сплетенных конечностей. — Я тебя придушу насмерть. Клянусь БОГОМ!
Чан, смеясь как сумасшедший, не выглядел ни капли обеспокоенным, несмотря на то, что его действительно душили. — Ты такой горячий в постели, крошка. Это даже сексуально...
— ЗАТКНИСЬ К ЧЕРТЯМ! — закричал Минхо, прижимая подушку к его лицу.
Чан захихикал в подушку, вовсе не чувствуя себя побежденным. — Ой-ой! Собственная жена издевается, какая трагедия. Дети будут травмированы на всю жизнь.
— ПЕРЕСТАНЬ ГОВОРИТЬ «ДЕТИ» — ПЕРЕСТАНЬ ГОВОРИТЬ «ЖЕНА» — ПЕРЕСТАНЬ БОЛТАТЬ! — взревел Минхо, сдавливая его еще сильнее, пока наконец не сдался с громким стоном, от которого вздрогнуло всё тело. — Я больше так не могу. Не могу.
— Конечно, можешь, — счастливо прохрипел Чан под подушкой, а затем выглянул с этой своей дурацкой улыбкой с ямочками. — Тебе это нравится.
— Я завтра реально нассу тебе в протеиновый коктейль, — прошипел Минхо.
Улыбка Чана стала еще шире. — Пикантно.
В этот раз Минхо просто закричал в подушку.
В конце концов, после еще двадцати минут проклятий, оплеух, тычков локтями и самодовольных ухмылок Чана (который вел себя так, будто он пуленепробиваемый), Минхо рухнул на матрас, окончательно измотанный самим фактом своего существования.
Он набросил на себя одеяло, драматично завалился на бок и объявил: — Всё. Еще одно слово — и тебе конец.
Чан хмыкнул. Залез под одеяло. И тогда, словно по сценарию самого дьявола, обхватил Минхо обеими руками сзади.
Минхо мгновенно зашипел: — НЕТ.
— Да, — сказал Чан самоуверенным голосом, в котором властность смешалась с сонной хрипотцой.
— Нет!
— Да.
— ...Иди к черту.
— Не сегодня, котик. Я устал.
— ДА КАКОГО Ж... — Минхо дернулся, но как-то вяло.
Руки Чана были тяжелыми, словно теплые стальные тросы, удерживающие его на месте, и, если честно? Он слишком устал, чтобы продолжать брыкаться. Он сдался. Просто сдался.
— Ладно! ЛАДНО! Души меня тогда, болван, — он окончательно уткнулся лицом в подушку, бормоча проклятия, словно слова молитвы.
Чан сонно захихикал ему в шею. — Спокойной ночи, грелочка.
— Сдохни, — проворчал Минхо.
И тогда — впервые за вечер — в комнате стало тихо.
Дождь мягко стучал в окно. Свет в общежитии погас, тени поглотили всё, кроме слабого отблеска уличных фонарей вдали. Минхо неподвижно лежал на боку, чувствуя на затылке ровное дыхание Чана.
Тишина затянулась.
Сердцебиение Минхо не замедлялось.
Потому что, чёрт возьми. Как бы сильно ему ни хотелось вырваться из объятий Чана, как бы сильно ни хотелось орать на него, пока тот не научится уважать границы, его грудь болезненно сжималась от правды.
Ему это нравилось.
Ему нравилось, когда его держат. Нравилось засыпать в этом тепле, под это дурацкое хриплое дыхание, щекочущее кожу. Ему нравилось, насколько это ощущалось естественным — так, будто они делали это всегда и будут делать дальше.
Минхо прикусил губу, вглядываясь в темноту. Его пульс колотился так громко, что он боялся — Чан услышит.
— Глупый волк, — едва слышно прошептал он; голос был настолько тихим, что дождь почти поглотил его. — Глупый, голый по пояс, несносный волк...
Дыхание Чана оставалось ровным.
Слова Минхо полились еще тише. — ...Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.
Он судорожно выдохнул, поворачивая лицо к подушке и проклиная себя за слабость, за безрассудство, за... за всё.
— Я просто... — горло сдавило, но он сглотнул ком, выпуская слова в ночь.
— Я просто хочу быть твоим.
Эти слова оставили его разбитым, крошечным, почти никем. Он надеялся, что шторм за окном заглушил их. Молился, чтобы Чан спал.
Но Чан пошевелился.
Минхо застыл.
Руки вокруг него слегка сжались, почти рефлекторно, и у Минхо перехватило дыхание от паники.
— ...Хён? — резко прошептал он в ужасе.
Ответа не последовало.
Дыхание Чана снова выровнялось — глубокое, сонное, далекое.
Минхо выдохнул с невероятным облегчением, заставляя себя не двигаться, хотя щеки пылали как никогда. — Хорошо, — пробормотал он себе под нос. — Спи. Забудь это.
Но чего Минхо не видел — и не мог видеть — так это того, что Чан лежал вовсе не уснув.
Глаза крепко зажмурены. Сердце колотится в груди, как военный барабан.
Он ожидал чего угодно — нового шипения, проклятий, возможно, еще одного удара локтем. Но этого? Этой тихой трепетной исповеди, пролившейся в темноту?
Бан Чан совсем не ожидал такого.
И пока он замер, притворяясь спящим, одна дикая мысль повторялась в его сердце снова, и снова, и снова, громче шторма снаружи.
Он только что сказал, что хочет быть моим.
