Часть 16
17 марта 2026 г., 18:00
Утро.
В общежитии было слишком светло и слишком солнечно для людей, которые по глупости чуть не поцеловались в полночь после того, как возились, словно дикие дети.
Минхо казалось, что он едва успел сомкнуть глаза, как взвыл будильник. Он драматично скатился с кровати: волосы в беспорядке, тело затекло и казалось безжизненным.
Вся его душа кричала: «Только не думай об этом».
О том, как близко были губы Чана.
О том, как его сердце перестало работать.
О том, как громкое «ЗАКУСКИ?», выкрикнутое Чонином, возможно, спасло ему жизнь, одновременно разрушив её.
Он схватил зубную щётку так, словно это было боевое оружие.
А затем — потому что судьба его ненавидела — из постели вынырнул Чан в спортивных штанах, протирая глаза и почесывая грудь.
Без футболки, разумеется. Потому что, конечно же, у этого ходячего бедствия их отродясь не водилось.
— С добрым утром, детка, — хрипло произнес Чан, потягиваясь.
Минхо переломил зубную щетку пополам.
— Не смей, блядь, называть меня так первым делом с утра, — прошипел Минхо; зубная паста бешено пенилась у него во рту, как при бешенстве.
Чан ухмыльнулся ему, глядя в зеркало над раковиной. — Ой, да ладно тебе, тебе же нравится.
— МНЕ НЕ НРАВИТСЯ, — взвизгнул Минхо, с такой силой грохнув стаканчик для щетки на столешницу, что тот зазвенел. — НЕ СМЕЙ. ГОВОРИТЬ. ТАКУЮ. ХЕРНЮ.
Чан в притворном жесте поднял руки вверх, на щеках прорезались глубокие ямочки. — Что? Это же логично. Ты уже практически моя женушка.
Это стало пределом. Никакого спасения. Никакого самообладания. Никакого терпения. Минхо взорвался.
— ПРЕКРАТИ, БЛЯДЬ! — закричал он так громко, что Чан в шоке моргнул. — Ты думаешь, это смешно, хён? Все твои… твои тупые комментарии и прозвища, то, как ты ведешь себя — ведешь себя так, будто ты мой гребаный парень… ты думаешь, для меня это ШУТКА?!
Чан замер.
Грудь Минхо тяжело вздымалась, слова вылетали быстрее, чем мысли. — Я тебе не игрушка! Перестань издеваться надо мной, Чан! Хватит играть с моими чувствами, потому что я не могу — черт — я больше не могу с этим справляться!
Его голос резко сорвался, честность прорывалась сквозь ярость. Он вцепился кулаками в столешницу так, что костяшки побелели.
— Ты мне нравишься, понятно?! Ты, блядь, нравишься мне еще со средней школы, с тех самых пор, как ты появился со своими сияющими зубами и дурацким акцентом и заставил всех в тебя влюбиться! И я…
Он обернулся, глаза пылали, лицо покраснело от эмоций.
— Я никогда не переставал. Я, сука, ни на секунду не переставал любить тебя, и это невыносимо! А ты… — его голос снова дрогнул, — ты со своим бесконечным флиртом… ты просто сводишь меня с ума, потому что я не знаю, очередная ли это твоя шутка или ты… если ты…
В комнате воцарилась оглушительная тишина.
Грудь Минхо ходила ходуном, словно он только что пробежал стометровку. Горло сдавило. Все его тело вибрировало от ужаса перед тем, что он только что признал вслух; то, что он прятал годами, теперь обнаженным предстало перед ними.
Бан Чан стоял неподвижно, моргнув один раз. Затем второй. Его лицо ничего не выражало.
А затем.
Медленно.
Опасно.
Он заулыбался.
И это не была та глуповатая «папская» улыбка. И не просто легкий намек на ямочки.
Это была настоящая волчья ухмылка, острая и понимающая, а глаза блеснули так, будто Минхо только что вручил ему лучший подарок во всей вселенной.
— Ну, — мягко сказал Чан, делая шаг ближе, его голос стал неприлично низким. — Наконец-то.
Весь мир Минхо пошатнулся.
