Правда в пламени. Том 1.

Морэн.

Песок. Он повсюду. В складках моих одежд, на губах с привкусом пыли и далёких стран, в сердце, что ноет от однообразия бесконечных дюн. Этот караван – моя позолоченная клетка, а предстоящие Игры Львов в Трутхайме – новая цепь на лодыжке. «Честь», «дипломатия», «проявление доброй воли». Скука смертная. Я откинула занавеску окна кареты, и на меня подуло сухим, раскалённым ветром. Караван растянулся по бархану, словно разноцветная змея, медленно ползущая навстречу своей участи. Рыцари Ордена Туисто – мои почётные тюремщики – ехали по флангам, их доспехи ослепительно сверкали под палящим солнцем, словно крича о своём превосходстве над скромными одеждами моего народа, будто им совсем не жарко и не тяжело. Мои сестры, Айлин и Лира, дремали, укачанные мерным покачиванием. Я с завистью смотрела на их безмятежные лица. Им было достаточно просто увидеть столицу. Мне же предстояло в ней танцевать. Быть украшением. Показать этим невеждам, что огонь Песков может быть изящным и безобидным. Игрушкой. – Ваше Высочество, не стоит подолгу смотреть на солнце, – раздался у самой двери кареты насмешливый, приятный баритон. – И без того все рыцари ослеплены вашей красотой. Добавлять им страданий – жестоко. Я опустила занавеску и, не поворачивая головы, ответила: – Сникинс, если ты ослеп, то это от твоей же глупости. Или от блеска собственного эго. Оно у тебя тоже довольно полированное. Рыцарь, гарцевавший рядом на гнедом скакуне, рассмеялся. Его карие глаза искрились весельем, а непослушная прядь каштановых волос выбивалась из-под шлема. Он был единственным, кто позволял себе такие вольности, и… чьи шутки я иногда находила забавными. Против своей воли. – Ой, жестоко! – он прижал руку к нагруднику, изображая раненое сердце. – Я всего лишь беспокоюсь о здоровье нашей главной жемчужины. Без вашего танца Игры Львов будут похожи на суп без соли. Пресно и уныло. – Мой танец не приправа для их празднеств, – огрызнулась я, но уголки губ дрогнули. – Для меня – единственное блюдо, которое стоит отведать, – парировал он, подмигнув. В этот момент с другой стороны кареты появилась его неизменная тень. Айма. Рыцарь с волосами цвета расплавленной меди, собранными в тугой, неумолимо идеальный пучок. Её лицо, усыпанное веснушками, было бы миловидным, не будь оно отлито из чистого льда. Ни единой эмоции. Она даже в седле сидела с выправкой статуи. – Сникинс, держи дистанцию. И не отвлекай Принцессу пустой болтовнёй, – её голос был ровным и безжизненным, как песок в час полуденного зноя. – Пустая? – возмутился Сникинс. – Айма, дорогая, это ты называешь пустой болтовнёй поэзию, рождающуюся в моём сердце при виде Её Высочества? – Я называю это нарушением протокола, – парировала она, даже не глядя на него. Её зелёные глаза, холодные, как изумруды с ледяных вершин Севера, были прикованы к горизонту, выискивая несуществующие угрозы. – Будь у меня хоть капля твоего пыла, я бы, наверное, уже спалила его дотла, – проворчала я себе под нос, глядя на её спину. – Кого? Меня? – тут же отозвался Сникинс. – Нет. Её ледяное спокойствие. Оно меня раздражает. – О, не говорите так! – он пришпорил коня, чтобы поравняться. – Айма – это… стабилизатор. Без неё наша дружная компания разлетелась бы в клочья от моей харизмы и вашего… э… очаровательного нрава. Я фыркнула. Очаровательный? Точно нет. Вредный? Возможно. Но если быть милой и покладистой, тебя быстро сожрут. В Песках мы учимся этому с детства. Даже, а точнее, особенно, принцессы. Вечером, когда караван остановился на ночлег, я не выдержала. Пока сестры ужинали в шатре, я ушла подальше, за линию дозоров. Пустыня ночью преображалась. Дневной зной уступал место пронзительной прохладе, а небо, усеянное миллиардами звёзд, казалось, можно было потрогать рукой. Я сбросила сандалии, чувствуя, как остывший песок ласково обволакивает ступни. И закружилась. Без музыки, без зрителей. Просто танец. Плавные движения рук, извивы тела, легкие повороты. И с каждым движением по моей коже пробегали тёплые волны. В воздухе закручивались огненные искорки, рождённые не заклинанием, а самим ритмом моего сердца. Они были похожи на светлячков, короткими вспышками освещавшими ночь, и пахли жарким ветром и миндалём. Это был мой огонь. Не для войны. Не для устрашения. Для жизни. Для красоты. Для меня. Внезапно я почувствовала на себе взгляд. Резкий, как укол. Я обернулась, и искры тут же погасли. На краю лагеря, опершись на копьё, стояла Айма. Она не двигалась, но в лунном свете её глаза горели холодным, оценивающим огнём. Не одобрения и не осуждения. Просто… констатации. Как будто она вносила в свой ментальный отчёт: «Объект проявляет нестандартное магическое поведение. Не агрессивно. Эстетически». Она повернулась и бесшумно растворилась в тени шатров. Я осталась одна, с внезапно подкатившим к горлу комом досады и горечи. Даже здесь, в сердце пустыни, за мной наблюдали. Оценивали. Классифицировали. – И всё-таки это было прекрасно, – тихо сказал кто-то рядом. Я вздрогнула. Из-за скалы вышел Сникинс. На нём не было доспехов, только простая рубаха, и он держал в руках два небольших кувшина. – Я не звала зрителей, – я постаралась, чтобы в голосе прозвучала привычная надменность, но вышло скорее устало. – Виноват, – он протянул мне один из кувшинов. – Это не шпионство. Это… неравнодушие. Айма пошла проверять периметр, а я… последовал за красотой. Воду брал, кстати. Просто так вышел. Я взяла кувшин. Вода была прохладной. – Ты всегда находишь оправдания, Сникинс. – Это не оправдания, Ваше Высочество. Это искусство. Так же, как и ваш танец. – Он сделал глоток и посмотрел на звёзды. – Знаете, я, кажется, начинаю понимать, почему Туисто так опасается магов огня. Это не страх уничтожения. Это страх той свободы, что горит у вас в крови. Её нельзя упаковать в их законы. Как и вашу вредность, если честно. Я удивлённо посмотрела на него. В его словах не было привычной лёгкости. Была… точность. – Ты сегодня удивительно серьёзен. – Пустыня ночью наводит на странные мысли, – он улыбнулся, и в его улыбке снова появилась привычная беззаботность. – И ещё на одну. Если вы так танцуете для себя, что же будет, когда вы станете танцевать по-настоящему? Он не стал ждать ответа, кивнул и ушёл, оставив меня наедине с ночью, звёздами и новым, тревожным вопросом.

***

Тишину ночи разорвал звук, от которого кровь стыла в жилах – сухой, стрекочущий скрежет, будто тысячи каменных крыльев терлись друг о друга. Он шёл не сверху, а из-под земли. Песок вокруг нас зашевелился, заколебался, и из его глубин, словно кошмарные ростки, стали выползать они. Скарабеи. Не те, маленькие и безобидные, что катят свои шарики по пустыне. Эти были размером с собаку, их блестящие чёрные панцири отливали синевой под луной, а жала щёлкали с такой силой, что, казалось, могли перекусить сталь. Их глаза, крошечные и пустые, были устремлены на нас. На меня. – Ко мне! – крикнул Сникинс, его голос мгновенно сорвался с игривого баритона на командный, стальной тембр. Он уже держал в руках меч, прибежав ко мне с другого конца лагеря в мгновение ока, – Принцесса, назад, к каравану! Но было поздно. Одно из существ, проворнее других, ринулось на меня. Я отпрыгнула, песок осыпался под ногами. Инстинктивно я взметнула руку, пытаясь вызвать пламя, но в панике смогла породить лишь жалкую дымящуюся искру. Мой танец требовал концентрации, грации, времени – всего того, чего у нас не было. Сникинс бросился между мной и скарабеем. Его меч сверкнул, нанося точный удар в стык панциря. Но тварь была проворной. Она рванулась в сторону, и её острый, как бритва, шип на лапе скользнул по его предплечью, разрезав кожу и ткань. Сникинс вскрикнул от боли и отшатнулся, по руке тут же заструилась тёмная полоса крови. – Чёрт! – выругался он, зажимая рану. И в этот миг появилась она. Айма. Она возникла из темноты так же бесшумно, как и ушла. Ни крика, ни суеты. Её лицо оставалось той же ледяной маской. Она скользнула вперёд, её движения были экономными и смертоносными. Она не смотрела на рану Сникинса. Она смотрела на кровь, что капала из пореза на песок. – Держи его, – её голос был тихим, но он прорезал шум битвы, как лезвие. Сникинс, стиснув зубы, снова ринулся вперёд, отвлекая скарабея, который уже поворачивался к нему, почуяв свежую кровь. Айма не сделала ни одного лишнего движения. Она не произнесла заклинания. Она лишь… взглянула. Её глаза, холодные изумруды, сузились, сфокусировавшись на капле крови Сникинса, упавшей на панцирь твари. И тогда это случилось. Кровь – его кровь – на панцире скарабея вскипела. Она не испарилась. Она превратилась в тончайший, алый туман, который тут же втянулся обратно в существо через мельчайшие поры в его хитиновом покрове. Скарабей замер на полпути к Сникинсу. Его стрекот оборвался. Он затрепетал – не судорожно, а странно, мелко, будто каждая его клеточка вибрировала изнутри. А затем… он просто иссох. В сухой, мелкий песок, который ветер тут же развеял по бархану. От могучего существа не осталось ничего, кроме памяти о том, как его плоть была обращена в прах его же собственной кровью. Чужой кровью, что стала оружием. Всё заняло не больше трёх секунд. Битва вокруг продолжалась, другие рыцари рубились с оставшимися тварями, но я не могла отвести взгляд от Аймы. Она уже повернулась к следующему противнику, её взгляд искал новую каплю крови, новую точку приложения своей ужасающей силы. Я стояла, чувствуя, как дрожь пробегает по моему телу. Это был не страх перед скарабеями. Это был леденящий, первобытный ужас перед тем, что я только что увидела. Мой огонь был стихией, силой, которую можно было увидеть, почувствовать. Её магия… это было нечто иное. Тихий, безмолвный приговор, вынесенный на клеточном уровне. Наследственная магия крови. Для неё не нужны были заклинания или танцы. Лишь капля крови и воля её повелительницы. Сникинс, бледный, но уже улыбающийся, подошёл ко мне, прижимая окровавленную руку. – Видите, Ваше Высочность? – прошептал он, кивая в сторону Аймы, которая теперь бесстрастно наблюдала, как её товарищи добивают последних тварей. – Я же говорил, она – наш стабилизатор. Правда, немного… радикальный. Я не смогла издать ни звука. Я лишь смотрела на Айму, на эту хрупкую с виду девушку с волосами цвета своей же магии, которая одним лишь взглядом могла обратить живую плоть в пыль. И впервые за долгое время я почувствовала себя не вредной принцессой, а всего лишь мотыльком, порхающим у края бездны, даже не подозревая, какое могущество скрывается в её бездонной глубине.

***

Утро в пустыне наступило резко, без полутонов – как удар кимвала. Один миг – бархатная тьма, усыпанная алмазами звёзд, следующий – ослепительное солнце, заливающее всё вокруг жидким золотом. Песок, остывший за ночь, вновь начинал набирать жар, и от него тянуло сухим, пряным дыханием, пахнущим полынью и раскалённым камнем. Караван, словно сонный змей, потянулся в путь, оставляя за собой следы, которые ветер спешил сгладить. Я сидела в карете, прислонившись к тёплому деревянному борту, и не могла отвести взгляда от Аймы. Она ехала впереди, её спина, облачённая в практичный кожаный доспех поверх кольчуги, была прямой, как древко копья. Лучи солнца выжигали в её медных волосах, собранных в тугой, неумолимый пучок, ослепительные медные искры. Но теперь за этим безупречным спокойствием я видела не просто дисциплину. Я видела бездну, прикрытую тончайшим льдом. Сникинс, заметив мой пристальный взгляд, ловко подвёл своего гнедого скакуна к самой карете. Шрам на его предплечье, туго перевязанный белой тканью, выделялся багровым пятном на загорелой коже. – Не стоит так зачарованно смотреть, Ваше Высочество, – тихо сказал он, и в его голосе, обычно полном насмешливого веселья, прозвучала несвойственная ему серьёзность. – Вы напоминаете котёнка, который впервые увидел не снег, а кровавый смерч, принявший облик хрупкой девушки. – Как она может жить с этим? – вырвалось у меня, и мой шёпот был почти беззвучным. – С такой силой внутри? Это же всё равно что носить в груди вечно голодного зверя. Его улыбка, готовая было сорваться с губ, растворилась без следа: – Вы думаете, это дар? – он покачал головой, и его карие глаза потемнели. – Для неё это – проклятие, перешедшее по крови. И плата за него была... чудовищной. – Он помолчал, глядя в спину Аймы, будто видя сквозь годы. – Во время Второго восстания на её глазах погибла старшая сестра. Айма была совсем ребёнком, она видела, как предатели разрывают сестру на части, и не могла ничего сделать. Её собственная сила тогда ещё спала. Я слушала, затаив дыхание, и бескрайние пески вокруг внезапно показались мне не такой уж суровой карой. По крайней мере, они были честны в своей жестокости. – А потом, два года назад, – его голос опустился до интимного, исповедального шёпота, едва слышного под скрип колёс и храп коней, – был он. Умный, обаятельный, немного пугающий юноша. Все мы думали – наконец-то, чудо. Она стала оживать, расцвела, как пустынный цветок после редкого дождя. Они поженились. Сникинс сглотнул, его пальцы так сильно сжали поводья, что костяшки побелели. – А потом он предал ее и, скорее всего, давно помер, — Я замерла, чувствуя, как холодная волна прокатывается по моей спине. Мои пальцы бессознательно вцепились в складки платья. – Через месяц после этого, – Сникинс почти не шевелил губами, – у неё... случился выкидыш. Знаете, как она узнала о беременности? От дворцового целителя, который констатировал, что ребёнка, который мог бы родиться через семь месяцев, уже нет. Она потеряла всё разом – веру, любовь, честь... и даже не узнавшее о себе дитя, унесённое волной горя и предательства. Мы ехали молча. Я смотрела на стройную, несгибаемую спину Аймы, на её затылок, не знающий поникшей головы, и видела теперь не статую, а руины прекрасного храма, скреплённые стальной волей и отчаянием. – С тех пор она не позволяет себе ни капли чувств, – закончил Сникинс, и его голос снова стал обычным, но в нём слышалась усталая горечь. – Её сила – это и её тюрьма, и её единственный оставшийся щит. — Почему вы рассказали мне это? — Влюблен в вас, как юный сквайр в прекрасный, но чужой меч, — дабы скрыть смущение, я хмыкнула и отвернулась, а он со звонким смехом поскакал вперед. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая пески в цвет расплавленного золота и кровавого рубина, на краю света показались шпили Трутхайма. Столица величественно возвышалась над долиной, её белоснежные стены и устремлённые в небо остроконечные башни казались миражом, вырезанным из облака и льда. – Смотрите! Смотрите! – прошептала моя младшая сестра Лира, прилипшая носом к резному окошку кареты. Её глаза, цвета тёмного мёда, сияли детским восторгом. – Это же целый город из камня! Там же, наверное, нет ни единой песчинки! – Надеюсь, у них есть приличные бани с горячей водой, – фыркнула средняя, Айлин, с отвращением стряхивая с роскошного рукава невидимые частички пыли. – Я вся пропиталась этим вечным песком. Уверена, мои волосы ещё месяц будут хрустеть. – Вам бы только о своём комфорте помышлять, – огрызнулась я, но уже без привычной едкости. Их легкомысленная болтовня, их вечные споры были сейчас странно утешительными. Они были такими... живыми. Настоящими. – А тебе бы только повод для вечного недовольства сыскать, – парировала Айлин, строя мне гримасу. – Уже придумала, как будешь хмуриться и изображать смертельную скуку на их помпезном празднике? – Мне не нужно ничего придумывать, – я с презрением подняла подбородок. – Это моё естественное состояние в присутствии глупцов и лицемеров. – О, в таком случае, тебе будет невероятно уютно в собственной компании, – не осталась в долгу Лира, её глаза хитро сверкнули. Я не выдержала и бросила в неё мягкой бархатной подушкой, но улыбка – настоящая, невымученная – всё же пробилась сквозь привычную маску недовольства. Их голоса, их смех – это была жизнь. Та самая, что осталась там, в прохладных залах нашего дворца в Песках. Та самая, что, казалось, навсегда покинула рыжую рыцаршу, что ехала в двадцати шагах впереди, не оборачиваясь. Когда наш караван, наконец, достиг огромных, украшенных сложной резьбой городских ворот, я высунулась из окна. Воздух здесь был иным – густым, тяжёлым, пахнущим дымом очагов, людской суетой, влажным камнем и чем-то ещё, незнакомым и терпким. Город грохотал, гудел и переливался тысячами красок, и этот шум живой, кипящей жизни оглушал после звенящей тишины пустыни. Мой взгляд скользнул вперёд и наткнулся на Айму. Она изучала массивный подъёмный механизм ворот с холодным, безразличным, профессиональным интересом инженера. Наши взгляды встретились на одно короткое, неуловимое мгновение. Ни один мускул не дрогнул на её лице, бледном и чистом, как пергамент. Ни тени усталости, ни намёка на пережитое. Но теперь я знала. И это знание ложилось на душу тяжёлым, холодным слитком, весом превосходящим любые доспехи. Сникинс снова возник у кареты, его улыбка сияла во всей своей прежней, беззаботной красе, будто тяжёлого разговора и не было. – Ну что, наша драгоценная жемчужина? – прокричал он, перекрывая городской гам. – Готовы ослеплять и покорять наши суровые столичные сердца? – Готова скучать по дому, – буркнула я, откидываясь на сиденье и делая вид, что снова погружаюсь в чтение лежавшего на коленях свитка. Но это была наглая, откровенная ложь. Я не была готова скучать. Потому что теперь я понимала – самые страшные предательства приходят не с копьями и мечами вражеских армий. Они приходят с доверчивой улыбкой и родными глазами. И где-то в этом гремящем, чужом городе меня ждала арена, на которой мне предстояло танцевать. И я была готова ко всему. Каменные стены Трутхайма, столь же высокие и неприступные, как и его репутация, поглотили нас. Улицы, вымощенные гладким, тёплым на ощупь камнем, петляли меж величественных зданий, созданных явно не людьми. Здесь воздух не пел песню ветра, а гудел гимном власти, роскоши и давно устоявшихся правил. Нас провели не через главные ворота, а через боковой вход, предназначенный для почётных, но всё же не первых лиц. Уже этот жест говорил о нашем месте в их иерархии. Нас разместили в одном из крыльев Императорского дворца — не в гостевых покоях, а скорее в официальной резиденции. Комнаты были роскошны, но холодны, как эльфийские украшения. Всё дышало чужеродным порядком. Мои сестры сразу же принялись осматривать апартаменты, восторженно щебеча о гобеленах и фресках. Я же стояла у огромного окна, выходившего на внутренний двор-сад, и смотрела, как странные, светящиеся мотыльки порхают над искусственным ручьём. Здесь даже природа была прирученной. Меня нашли быстро. Не придворный, не слуга — стражник в доспехах с символом двух львов на щите. — Её Высочество Морэн, наследница Зубычих Песков, — произнёс он без интонаций. — Его Божественное Императорское Величество Туисто желает вас видеть. Сейчас. Наедине. Сердце ёкнуло, но я лишь кивнула, приняв привычную маску невозмутимости. «Наедине». Это было нечто большее, чем просто аудиенция. Айма, стоявшая у двери моих покоев, встретилась со мной взглядом. В её глазах не было предупреждения или совета. Только холодное напоминание: «Ты здесь не просто принцесса. Ты — дипломатический актив. Действуй соответственно». Я отвернулась. Меня провели по бесконечным, тихим коридорам, где наши шаги отдавались эхом. Двери в конце пути были не золотыми и не резными. Они были простыми, массивными, из тёмного дуба, и на них не было никаких украшений, кроме одного символа — трое львов, смотрящие в небо. Стражник постучал и, не дожидаясь ответа, отворил одну из створок, пропуская меня внутрь. Кабинет был невелик и удивительно аскетичен. Ни золота, ни хрусталя, ни фресок. Книги. Сотни, тысячи книг в стройных рядах дубовых стеллажей, уходящих под самый потолок. Воздух пах старой бумагой, воском и чем-то ещё — невидимым, но ощутимым напряжением невероятной концентрации. За простым письменным столом, заваленным свитками и чертежами, сидел Туисто. Он не был похож на того блистательного, вечно юного бога, чьи изображения чеканили на монетах. Передо мной был мужчина в расцвете лет, но в его облике была не молодость, а некая вневременная завершённость. Волосы цвета спелой пшеницы были собраны в простой узел, лицо с правильными, резкими чертами хранило следы не усталости, а глубокой, выносливой мысли. Но главное — глаза. Серые, как пепел после великого пожара, и такие же бездонные. В них не было ни божественного сияния, ни императорского величия. Была лишь бескрайняя, тихая тяжесть веков и власти. Когда он поднял на меня взгляд, я почувствовала, будто меня взвесили, измерили и поместили в ячейку некоего гигантского каталога, ещё до того, как я открыла рот. — Принцесса Морэн, — его голос был негромким, бархатным, без привычной придворной сладости. Он не встал. Просто отложил перо. — Садитесь. Рад, что вы благополучно добрались. Пески в этот сезон непредсказуемы. Я села в кожаное кресло напротив, стараясь держать спину прямой. — Мы под защитой ваших рыцарей, Ваше Величество. Их бдительность впечатляет. Лёгкая, едва заметная тень промелькнула в его глазах. Не улыбка. Что-то вроде признания услышанного подтекста. — Орден — мой инструмент. Как и многое другое. Но сегодня речь не о них. — Он сложил пальцы, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Вы очень похожи на свою мать в ваши годы. Та же огненная стать, тот же вызов во взгляде. Но в вас больше отца. Его стальная воля. Его умение молчать и наблюдать. Качества, которые очень пригодятся на троне. А он, поверьте мне, ближе, чем вам кажется. Я замерла. Его слова не были лестью. Это была констатация факта, произнесённая с такой уверенностью, что спорить с ней казалось бессмысленным. — Мой отец крепок здоровьем, — осторожно возразила я. — Здоровье королей — понятие относительное, — мягко парировал Туисто. — А готовность наследницы — абсолютная. Игры Львов… для вас это не просто ритуал. Это ваша первая официальная презентация этому миру не как дочери, а как будущей правительницы. Ваш танец будет не развлечением. Он будет манифестом. Помните об этом. Он говорил так, будто читал мои самые потаённые мысли, моё презрение к этой роли «украшения». И переворачивал их с ног на голову, вкладывая новый, куда более тяжкий смысл. — Я постараюсь оправдать ожидания, — выдавила я, ненавидя звучащую в своём голосе неуверенность. Туисто откинулся на спинку кресла. — Ожидания — это груз, который несут все, кому суждено больше, чем другим. Но есть грузы и пострашнее. — Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь меня и стены, в далёкое прошлое. — Ваш отец всё ещё ищет? Вопрос повис в воздухе. Я поняла, о чём он, прежде чем он договорил. Старая, незаживающая рана нашего дома. Тайна, о которой не говорили вслух, но которая витала в каждом камне дворца, в каждой тени покоев отца. — Первый принц, — тихо сказала я. — Мой… старший брат. Его похитили больше тридцати лет назад. Ему было около трёх лет. Туисто медленно кивнул. — Да. Три года, семь месяцев и четырнадцать дней. Прекрасный ребёнок. С твоими… нет, с глазами вашего рода. — Он говорил так, будто видел его вчера. — Король Песков… он не сдался. Не объявил его мёртвым. Он верит до сих пор. В его голосе не было ни осуждения, ни одобрения. Была лишь констатация удивительного, почти безумного факта. — Он верит, — подтвердила я. — Каждый год он отправляет тайных гонцов. Изучает каждый слух, каждый намёк. Он говорит, что чувствует, что его кровь где-то течёт. Живая. Я никогда не говорила об этом вслух с чужим. Но перед Туисто, с его пепельными глазами, хранящими память веков, ложь или умалчивание казались кощунством. — Чувство родителя — сильнейшая из магий, — произнёс Туисто задумчиво. — И самая ненадёжная. За тридцать лет след мог затеряться в тысячах миров. Мальчик мог вырасти, измениться, забыть. Или его могли сделать другим. Целенаправленно. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде появилась странная смесь — почти что сочувствие. — Нет новостей, принцесса. Ни от моих лазутчиков, ни от магов Врат, ни от скитальцев по Теням. Если он и жив, то для этого мира он давно умер. А надежда, что длится слишком долго, из лекарства превращается в яд. Для сердца. И для трона. Его слова падали, как камни, в тишину кабинета. Он не говорил «оставь эту надежду». Он говорил «будь готова к тому, что её нет». И в этом была своя, жестокая мудрость. — Я передам ваши наблюдения отцу, — сказала я, поднимаясь. Встреча явно подошла к концу. — Передайте ему моё уважение, — Туисто тоже встал. Он был высок, но не подавлял ростом. Он подавлял самим фактом своего существования. — И помните, принцесса. Вы танцуете не только за себя. Вы танцуете за весь свой народ. И за того мальчика, который, возможно, когда-то тоже должен был танцевать здесь. Сделайте это достойно. Он кивнул, отпуская меня. Я вышла из кабинета, и массивная дверь беззвучно закрылась за моей спиной. Каменные коридоры дворца казались теперь не просто чужими, а враждебными в своей подавляющей, бездушной монументальности. Шаги отдавались эхом, как удары молота по наковальне, выковывающей нечто тяжелое и неотвратимое — мою собственную судьбу, о которой только что так спокойно изрек бог. Близок час. Какой час? Час, когда отец… Нет. Я с силой отогнала эту мысль. Отец был скалой. Скалы не умирают, они просто медленнее выветриваются. Но в глазах Туисто я прочитала не сочувствие, а холодную уверенность в неизбежности смены циклов. Он смотрел на меня как на уже готового преемника. Это бесило. Бесило своей спокойной, неоспоримой логикой. Я не хотела этого престола сейчас. Не хотела его вообще. Я хотела… хотела, чтобы всё оставалось как есть. Чтобы отец правил вечно, а я могла быть просто его вредной, неудобной дочерью, чьей главной проблемой была скука, а не судьба целого народа. А этот брат… этот призрак из прошлого. Старший брат, которого похитили, когда мне даже в проекте не существовало. Разница в двадцать лет — это целая жизнь. Он был для меня не родной кровью, а персонажем из семейной легенды, трагичным и далёким, как герой старинной баллады. Отец годами искал его, тратил ресурсы, лелеял надежду, которая, как только что намекнул Туисто, давно превратилась в манию. И я… я ничего к этому призраку не чувствовала. Ни тоски, ни любви, ни даже любопытства. Только раздражение. Раздражение на то, что эта старая рана, эта тень человека, которого я никогда не знала, продолжала отравлять жизнь моему отцу. И теперь, судя по всему, должна была как-то влиять и на меня. «Танцуйте и за него», — сказал император. Чёрт побери, почему? Он ничего для меня не значил. Он был абстракцией. Грустной историей. Не семьёй. Я шла, сжимая кулаки в складках платья, и гнев кипел во мне, жаркий и бесплодный. Гнев на Туисто, на его пророчества, на отца за его непоколебимую, изматывающую веру, на эту страну с её каменными лицами и сложными играми. И больше всего — на себя. За то, что не чувствую того, что, видимо, должна чувствовать. За то, что моё сердце оставалось холодным к призраку брата и панически сжималось только при мысли о потере отца. Я почти вплотную столкнулась с ним у самой двери в свои покои. Сникинс. Он стоял, прислонившись к косяку, с той самой неистребимой, нагловатой ухмылкой, но в его карих глазах, на сей раз, я заметила не веселье, а быстрый, оценивающий взгляд. Он считывал моё состояние, как опытный воин считывает поле боя. — Ваше Высочество, — он сделал театрально низкий поклон, едва не задев меня шлемом, который держал под мышкой. — Вы вернулись из аудиенции, судя по лицу, не с пустыми руками, а с полной охапкой имперских забот. Нужна помощь с разгрузкой? Могу предложить плечо. Или ухо. Плечо, впрочем, мягче. Обычно его шутки вызывали во мне либо раздражение, либо сдержанную улыбку. Сейчас же во мне всё кипело, и его лёгкость стала той самой искрой. — Отойди, Сникинс, — прорычала я, пытаясь обойти его. — У меня нет настроения для твоих глупых фокусов. — Ой, — он не отступил, а лишь слегка сместился, продолжая блокировать проход. — Глупые фокусы — это моя специализация. А также снятие напряжения у высокопоставленных особ с помощью остроумия и обаяния. Попробуйте. Бесплатный образец. — Я сказала, отойди! — в моём голосе зазвенели опасные нотки. Огонь под кожей зашевелился, отвечая на ярость. — Или что? — он приподнял бровь, и его ухмылка стала шире. — Прикажете Айме превратить меня в кучку песка? Хотя, знаете, если этот песок будет у ваших ног — я, пожалуй, не против. Это можно считать романтичной жертвой. Это было уже слишком. Слишком нагло, слишком не к месту. Внутри что-то сорвалось с тормозов. — Ты думаешь, это смешно? — мои слова вылетали отрывисто и резко. — Флиртовать здесь, сейчас, когда… — я запнулась, не в силах выложить то, что давило грудь. — Когда что, принцесса? — его голос вдруг потерял шутливую окраску, стал тише, но не мягче. — Когда взрослые дяди говорят вам страшные вещи о будущем, которое вы не выбирали? Когда вы чувствуете себя пешкой? Поверьте, я знаю это ощущение. И знаю, что иногда лучший способ не сломаться — это найти того, кто готов просто пошутить. Даже если шутки дурацкие. Я замерла, глядя на него. На этой обычно беспечной физиономии сейчас было странное выражение — понимание, лишённое жалости. Как будто он и вправду знал. — Я не нуждаюсь в твоих шутках, — прошипела я, но уже без прежней силы. — Все нуждаются, — парировал он. — Особенно те, кто это отрицает. Ну, так что? Пропустить вас, чтобы вы пошли в свою позолоченную клетку досадовать в одиночестве? Или позволите вашему верному, слегка надоедливому рыцарю проводить вас до двери с парой неуместных комплиментов? Например, что гнев вам к лицу. Огонь в глазах — это куда интереснее, чем скучающая поволока. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Было предложение. Простое, человеческое предложение отвлечься. На минуту. На глупую шутку. Я выдохнула. Ярость внутри не утихла, но она схлынула, обнажив усталость и ту самую, жуткую беспомощность. — Ладно, — сквозь зубы процедила я. — Провожай. Но если хоть одно слово будет о моих глазах или о чём-то ещё в этом роде, я велю Айме найти твою кровь и сделать с ней что-нибудь очень медленное и неприятное. Сникинс рассмеялся, чистосердечно и громко, и наконец отступил, жестом приглашая меня пройти. — Боюсь, у Аймы на меня особый план, и он не включает эксперименты, — сказал он, шагая рядом. — А что до комплиментов… Признаю поражение. Сегодня вы не в духе. Но я не теряю надежды. На открытии Игр, когда вы выйдете в своём самом ослепительном наряде и все будут смотреть только на вас… вот тогда-то моё остроумие и расцветёт пышным цветом. Обещаю. Я не ответила. Но плечи мои чуть разжались. Его болтовня была как назойливый, но живой звук после гробовой тишины кабинета Туисто. Она не решала проблем. Не утешала. Она просто напоминала, что где-то там, за стенами дворца и грузом обязанностей, всё ещё существует что-то простое. И глупое. И, возможно, в этом была своя ценность. Хотя бы на сегодня.