Любить сердцем зверя

Часть 1. Пробуждение.

Сознание возвращалось урывками, обрывками кошмаров, которые никак не хотели отпускать. Итан то проваливался в черноту, то выныривал из нее, но каждый раз, открывая глаза, видел одно и то же — темноту. Мертвую, давящую, пропахшую сыростью и металлом. Первый раз он очнулся ненадолго. Запах ударил в нос раньше, чем он открыл глаза. Кровь. Много крови, старой и свежей. Моча. Кал. Рвота. Страх — этот запах он узнал бы из тысячи, он исходил от него самого. И что-то металлическое, въевшееся в воздух. Потом звуки. Размеренное капанье воды где-то совсем рядом. Чьи-то сдавленные стоны, похожие на скулеж раненого зверя. Лязг цепей, тяжелый, ритмичный и собственное сердцебиение, оглушительно громкое в этой давящей тишине. И, наконец, холод. Ледяной холод железного пола, впивающийся в голое тело, от которого зуб на зуб не попадал. Итан открыл глаза. Резкая боль в шее заставила его зашипеть и зажмуриться. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться раны, но не смог. Запястья были стянуты тяжелыми стальными кандалами, холодными, шершавыми от ржавчины. Тяжелая цепь тянулась от них к кольцу, вбитому в стену прямо у его головы. Он лежал на спине, на голом бетонном полу. Медленно, превозмогая дикую слабость во всем теле, он повернул голову и осмотрелся. Он был в клетке. Небольшой, примерно два на два метра. Стены из толстых металлических прутьев, ржавых, покрытых чем-то бурым, очень похожим на засохшую кровь. Пол бетонный, в трещинах, тоже в бурых пятнах. В углу клетки стояло пластиковое ведро, от которого исходила невыносимая вонь. Сквозь прутья своей клетки он увидел, что таких клеток здесь много. Десяток, может больше. Они стояли в два ряда в огромном подвальном помещении. Стены были сложены из старого, покрытого плесенью кирпича. Высоко под потолком, куда не дотянуться даже в прыжке, тускло горела единственная лампочка под железным абажуром, давая ровно столько света, чтобы различать силуэты. В соседних клетках тоже были люди. Точнее, существа, очень похожие на людей. Они сидели или лежали, сгорбившись, прикованные так же, как и он. У некоторых на теле еще не зажили страшные раны — рваные, гноящиеся. У других раны затянулись грубыми, уродливыми шрамами, пересекающими лица, шеи, руки. Глаза у всех были пустые. Абсолютно пустые. Взгляды, устремленные в никуда. Взгляды людей, потерявших надежду. — Очнулся? — раздался голос. Итан вздрогнул. Голос был тихим, но в тишине подвала он прозвучал как гром. Он с трудом повернул голову в другую сторону. В клетке напротив сидел парень. Чуть постарше Итана, может лет девятнадцать-двадцать. У него были длинные спутанные темные волосы, закрывающие половину лица, и удивительно яркие зелёные глаза. Они горели неестественным, лихорадочным огнём на бледном, измождённом лице. Он был худым, почти истощенным, но под тонкой, грязной футболкой, которая когда-то была белой, угадывались сильные мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. Шея парня была исполосована шрамами — словно его кусали много раз, и не только в шею, но и в плечи, в руки. — Где я? — прохрипел Итан. Глотка пересохла так, что язык с трудом ворочался, каждое слово отдавалось болью в разорванном горле. — В аду, — просто ответил парень. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, но в нем чувствовалась какая-то странная сила, несмотря на истощение. — В приёмной ада. Добро пожаловать, новенький. Меня зовут Кай. — Меня... Итан. — Он сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Воспоминания возвращались медленно, кусками. Лес. Луна. Красные глаза. Боль. — Что случилось? На меня напал волк... Чудовище какое-то... Кай усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, скорее горькой. — Не чудовище. Оборотень. А ты теперь — один из нас. Или будешь, когда пройдет полнолуние. Если, конечно, доживешь до него. Итан похолодел. Холод пробрал до самых костей, сильнее, чем от бетонного пола. Воспоминания о красных глазах, о жуткой боли накрыли с новой силой, и его затошнило. Он посмотрел на свою руку. На запястье, там, где кожа не была стянута кандалами, он заметил темные, почти черные вены, тянущиеся тонкой паутинкой вверх, к локтю. Они пульсировали, словно живые. — Нас здесь держит Охотник, — продолжил Кай, понизив голос почти до шепота. Он покосился в сторону тяжелой металлической двери в дальнем конце подвала. — Соломон Вейн. Он убивает таких, как мы. Тех, кто не может контролировать зверя, кто срывается и убивает людей. А тех, кто, как я, пытается бороться, он держит здесь. Для опытов. Для забавы. Или просто так, для коллекции. — Зачем? — выдохнул Итан. Он не мог поверить. Не мог принять. Это был какой-то бред, дурной сон, от которого он никак не мог проснуться. — Мы же люди... — Потому что может, — перебил его Кай. В его голосе прорезалась горечь. — Потому что мы для него — животные. Бешеные псы, которых нужно либо усыпить, либо посадить на цепь. Мы для него не люди. Мы — твари. И он нас ненавидит. Всех. В этот момент в дальнем конце подвала со скрежетом открылась тяжелая металлическая дверь. Лязг эхом прокатился под сводами, заметался между клетками. Свет от лампочки дрогнул. Вошёл человек. Высокий, широкоплечий, под два метра ростом. Седые волосы, забранные в низкий хвост, открывали суровое, изрезанное глубокими морщинами лицо. На нём была чёрная куртка из плотной, проклепанной ткани, высокие армейские ботинки на толстой подошве и перчатки без пальцев, из-под которых виднелись костяшки, сбитые в кровь. В руке он держал длинный металлический прут, на конце которого слабо искрился голубоватый, потрескивающий свет. Это и был Соломон Вейн. Его лицо, жесткое и суровое, напоминало высеченную из гранита маску. Холодные серые глаза, цвета штормового моря, скользнули по клеткам, словно пересчитывая скот, оценивая товар. В них не было ни капли жалости, ни капли сочувствия. Только ледяное равнодушие и что-то еще, темное, пугающее. Он остановился напротив клетки Итана. — Очухался, щенок, — констатировал он. Голос низкий, скрежещущий, как гравий под ногами. — Хорошо. Нечего тратить на тебя лекарства, если бы ты сдох. — Отпустите меня, — прошептал Итан. Голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски. Он ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог с собой поделать. — Пожалуйста. Я ничего не сделал. На меня просто напали. Я не просил... — Ты уже сделал, — оборвал его Вейн, даже не дав договорить. — Ты заражён. Вопрос только во времени, когда ты сорвёшься и кого-нибудь убьёшь. Может, через месяц. Может, завтра. Может, прямо сейчас. А моя работа — таких угроз не допускать. — Я не буду... Я не чудовище... Я смогу контролировать... — Все вы так говорите, — Вейн сплюнул на пол, прямо перед клеткой Итана. Плевок упал на бетон, и Итан вздрогнул. — А потом просыпаетесь в луже крови с кишками соседа в зубах. Я таких говорящих насмотрелся. За двадцать лет охоты я насмотрелся такого, что тебе и в кошмарах не приснится. Так что сиди тихо, не рыпайся, и, может, проживёшь подольше. Будешь паинькой — будешь получать еду и воду. Дёрнешься — отправлю на опыты. Он развернулся и пошел к выходу, но на полпути остановился и добавил, не оборачиваясь: — И запомни, щенок. Здесь нет имен. Ты — мусор,номер семнадцать. Привыкай. Лязг замка прозвучал для Итана приговором. Он услышал, как затихают шаги Вейна, как хлопает еще одна дверь где-то далеко наверху. И снова наступила тишина, нарушаемая только капаньем воды и чьими-то сдавленными стонами. Итан уткнулся лицом в холодный бетон и беззвучно заплакал.

Часть 2: Первые дни

Первые дни в подвале слились для Итана в бесконечную, мучительную, тягучую череду. Он потерял счет времени. Здесь не было окон, не было смены дня и ночи. Только тусклый свет лампочки, которая никогда не гасла, и холод, пробирающий до костей. Кормили их раз в сутки. Ровно в одно и то же время, которое Итан научился определять по звуку шагов Вейна, спускающегося по лестнице. Еда представляла собой серую, безвкусную баланду, похожую на жидкую кашу, которую наливали в миски из нержавейки, прикрепленные к прутьям клеток. Миски открывались снаружи, чтобы кормить, не открывая клетку. Рядом с миской было отверстие, куда просовывали пластиковую бутылку с водой. Воды давали мало — ровно столько, чтобы не умереть от жажды. Мыться не давали вообще. Ни разу. Итан быстро привык к запаху собственного немытого тела, к вони, исходящей от ведра в углу, которое раз в несколько дней убирал сам Вейн, поливая пол из шланга ледяной водой, не обращая внимания на то, что вода попадает на пленников. Самым страшным были ночи. А точнее — одна ночь, которую Итан запомнил на всю жизнь. Ночь полнолуния. Он почувствовал приближение перемены задолго до того, как это должно было случиться. За несколько часов. Сначала просто легкая ломота в костях, которую он списал на неудобное положение и холод. Потом жар, стремительно сменяющийся ознобом, от которого зуб на зуб не попадал. А затем пришла боль. Настоящая боль. Та, от которой хочется выть, биться головой о стены, лишь бы она прекратилась. Та, которую невозможно терпеть, невозможно игнорировать, невозможно пережить. Кости Итана ломало и выкручивало. Он слышал хруст собственных суставов, чувствовал, как под кожей что-то смещается, растет, рвется. Тело выгибалось дугой, мышцы сводило судорогой. На коже выступала шерсть — он видел это своими глазами, с ужасом наблюдая, как его руки покрываются темной, жесткой шерстью. Челюсти нестерпимо зудели, удлиняясь, зубы роняли слюну, смешанную с кровью из прокушенных губ. Он орал. Орал так, что сорвал голос. Бил кулаками об пол, разбивая их в кровь. Катался по клетке, цепляясь за прутья, пытаясь найти точку опоры, которой не было. Сквозь пелену боли он слышал, как в других клетках кричат такие же, как он. Кто-то выл по-волчьи, по-настоящему, заливисто и страшно. Кто-то рыдал навзрыд, по-детски. Кто-то бился в истерике, колотясь головой о прутья с тупым, мерным стуком. Кай, Итан видел это сквозь мутную пелену слез и боли, сжался в комок в углу своей клетки и молчал. Только крупные мышцы на его спине ходили ходуном под тонкой тканью, да побелевшие пальцы впивались в собственные плечи. Он молча переносил трансформацию, и это молчание было страшнее любых криков. Боль длилась вечность. Целую вечность, которая, казалось, никогда не кончится. А потом, так же внезапно, как началась, она стихла. Итан обессиленно рухнул на пол, тяжело дыша, всем телом дрожа. Он посмотрел на свои руки. На них всё еще были человеческие ногти, а не когти. На коже — ни следа шерсти. Тело снова стало человеческим. Только вывернутые суставы ныли, да мышцы сводило судорогой. Он выжил. Он пережил первую перемену. Наутро (или это был вечер? Итан уже не понимал) Вейн спустился в подвал не один. С ним был невысокий тощий мужчина в белом халате, с тонкими губами и равнодушными глазами за очками. Они подходили к клеткам по очереди, и мужчина в халате делал пометки в блокноте, тыкал в пленников какими-то приборами, брал кровь у тех, кто был без сознания. — Этот переночевал нормально, — сказал человек в халате, останавливаясь у клетки Итана и заглядывая в свои записи. — Номер семнадцать. Пульс стабилен, давление в норме, мутация протекает по стандартному сценарию. Первая смена прошла без осложнений. — Значит, будет жить, — равнодушно бросил Вейн, даже не взглянув на Итана. — Пока. Они ушли, оставив Итана в еще большем отчаянии. Он понял, что он здесь не просто заключенный. Он — подопытный кролик. Экземпляр для наблюдения. Номер.

Часть 3: Учитель

Жизнь в клетке превратилась в выживание. Итан учился заново всему, что раньше казалось естественным. Он научился спать сидя, прислонившись спиной к холодной стене, чтобы хоть немного согреться. Научился пить воду медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие и экономя каждую каплю. Научился есть баланду, не чувствуя вкуса, просто чтобы утолить голод. Научился терпеть боль, холод, голод, вонь. И самое главное — научился не смотреть в глаза Вейну, когда тот проходил мимо. Не привлекать к себе внимания. Стать незаметным. Серой мышью. Потому что те, кто привлекали внимание — исчезали. Их уводили в ту самую железную дверь, за которой, как говорил Кай, была лаборатория. И назад они не возвращались. Единственным лучиком света в этом аду, единственным, что не давало Итану сойти с ума, стал Кай. Они разговаривали часами. Прижимаясь к прутьям своих клеток, чтобы слышать друг друга сквозь лязг цепей и капанье воды, они говорили обо всем на свете. О жизни, о смерти, о страхах, о надеждах, которых почти не осталось. Кай рассказал Итану свою историю. — Меня укусили два года назад, — говорил он тихо, чтобы не привлекать внимания остальных пленников. — В лесу, недалеко от моего дома в Биг-Суре. Мы с сестрой гуляли, собирали грибы. На нас выскочила стая. Одичавшие оборотни, те, что потеряли человеческий облик навсегда. Три твари. Они хотели ее забрать, мою сестру. Ей было всего двенадцать. Он замолчал, и в его глазах мелькнула такая боль, что у Итана сердце сжалось. — Я заслонил ее собой. Отбивался, чем мог. Кричал, чтобы она бежала. Она побежала. А они вцепились в меня. Вчетвером. Я думал, что умру. Но не умер. Пришел в себя через несколько часов — весь искусанный, истекающий кровью, но живой. Добрался до дома. А сестра... она вызвала полицию, скорую. Меня отвезли в больницу. Врачи ничего не поняли, зашили раны, отправили домой. — А потом? — спросил Итан. — А потом пришло полнолуние. — Кай горько усмехнулся. — Я убил собаку соседа. Просто разорвал ее на части голыми руками. И сам чуть не сошел с ума от ужаса. Спрятался в подвале, переждал. А через месяц повторилось. Я пытался контролировать это. Пытался бороться. У меня получалось. Я ни разу не тронул человека. Ни разу. Я уходил в лес, далеко, отсиживался там, пока не проходило. Думал, что справлюсь. — И что случилось? — Вейн. — В голосе Кая прозвучала ненависть. — Он выследил меня. Вычислил по каким-то своим каналам. Ворвался в дом ночью, скрутил, притащил сюда. Сказал, что я — опасный экземпляр, слишком хорошо контролирующий себя, и поэтому представляю особый интерес. С тех пор я здесь. Два года. — Два года? — Итан не мог поверить. — Как ты выжил? — Научился, — просто ответил Кай. — Научился терпеть. Научился ждать. Научился не терять надежду. — Надежду на что? — На побег. — Кай посмотрел на Итана в упор, и в его зеленых глазах горел огонь. — На то, что однажды я выберусь отсюда. И уничтожу это место. И Вейна. Собственноручно. Итан смотрел на него и впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме страха и отчаяния. Он почувствовал надежду. И что-то еще. Теплое, щемящее чувство в груди, когда Кай улыбался ему своей кривоватой, но искренней улыбкой, обнажающей чуть заостренные клыки. Они становились друзьями. А потом, незаметно для самого Итана, это чувство переросло в нечто большее.