Любить сердцем зверя

Часть 1: Первое прикосновение

Проходили недели. Итан перестал считать дни, потому что это было бессмысленно. Он просто жил от кормежки до кормежки, от разговора с Каем до разговора с Каем. Кай учил его выживать. Как притупить боль во время превращения, сосредоточившись на чем-то одном, например, на дыхании или на каком-то воспоминании. Как экономить силы, когда кормят всего раз в день. Как незаметно прятать кусок хлеба (когда он иногда появлялся в баланде), чтобы съесть его позже, если дадут воду. Как определять настроение Вейна по звуку его шагов. — Ты слишком добрый, — сказал как-то Кай, глядя, как Итан просовывает половину своей лепешки сквозь прутья клетки к мальчику в соседней клетке. Тот был совсем слаб, почти не вставал, и Итан боялся, что он умрет. — Здесь добрых убивают первыми. Или съедают. Доброта здесь — роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Он умрет, — возразил Итан, чувствуя, как щиплет в глазах. Мальчику было на вид лет четырнадцать, не больше. — Я не могу смотреть, как он умирает. — Все мы здесь умрем. Рано или поздно. Вопрос только в том, как быстро. — Кай вздохнул, но в его глазах мелькнуло что-то теплое. — Но я понимаю. На следующий день, когда принесли еду, Кай, ворча и ругаясь себе под нос, тоже просунул кусок своей лепешки сквозь прутья к ослабевшему парню. Итан заметил это и улыбнулся. Кай сделал вид, что ничего не было, и уставился в стену, но Итан видел, как дрогнули уголки его губ. В ту ночь Итан долго не мог уснуть. Он лежал на холодном бетоне, глядя в темный потолок, и думал о Кае. О его силе, о его выдержке, о его глазах. О том, как он улыбается. О том, как его голос звучит, когда он говорит с Итаном — мягче, теплее, чем с остальными. Итан не был глупым. Он понимал, что с ним происходит. Просто не хотел признаваться себе в этом. Потому что это было глупо. Безнадежно. Они в аду, в клетках, прикованные цепями к стене. Какое тут может быть... Он не договорил свою мысль, потому что услышал тихий шепот: — Итан. Ты не спишь? Это был Кай. Итан повернул голову. В темноте он видел только его силуэт, прильнувший к прутьям клетки. — Нет, — ответил он так же тихо. — Не сплю. — Подойди ближе. Итан подполз к прутьям своей клетки, насколько позволяла цепь. Их клетки стояли рядом. Кай просунул руки сквозь прутья и взял лицо Итана в свои ладони. Его пальцы были холодными, шершавыми от мозолей, но прикосновение обожгло Итана, словно огнем. По телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. — Ты боишься? — спросил Кай, глядя ему прямо в глаза. В полумраке подвала его зрачки были расширены, и глаза казались почти черными, но в них все равно теплился тот самый зеленый огонь, который Итан так любил. — Всегда, — честно признался Итан. Голос дрогнул. — Каждую секунду. — Я тоже. — Кай чуть наклонился вперед, приближая свое лицо. — Но когда я смотрю на тебя, мне становится чуточку легче. Глупо, да? — Нет. — Итан подался навстречу, почти касаясь носом холодных прутьев. — Не глупо. Совсем не глупо. Кай наклонился и поцеловал его. Это был неловкий, неуклюжий поцелуй сквозь железные прутья. Губы Кая были сухими и потрескавшимися, от него пахло потом и болезнью, но для Итана это было самым прекрасным, что он когда-либо чувствовал в своей жизни. Он закрыл глаза и ответил на поцелуй, забыв о вони, о холоде, о голоде, о Вейне, о цепях, о смерти. На несколько секунд в мире не существовало ничего, кроме губ Кая и его пальцев, гладящих его скулы, его шею, зарывающихся в его спутанные волосы. Они отстранились, тяжело дыша. Кай уперся лбом в прутья, и Итан видел, как бьется жилка у него на виске, как вздымается его грудь. — Я люблю тебя, — прошептал Итан. Слова вырвались сами собой, прежде чем он успел их обдумать, прежде чем страх и сомнения смогли их остановить. Кай замер. Замер так, словно превратился в камень. А потом медленно поднял глаза, и в них блестели слезы, которые он не пытался скрыть. — И я тебя, Итан. — Его голос сорвался на шепот. — Я тоже тебя люблю. Я думал, что сойду с ума здесь. Думал, что надежды нет. А потом появился ты. И все изменилось. Они больше ничего не говорили той ночью. Они просто сидели, прижавшись лбами к холодным прутьям и держась за руки, переплетя пальцы в пространстве между двумя клетками, пока сон не сморил их.

Часть 2: Быт и нежность

Их быт в клетках был однообразен до зубной боли. Они просыпались от холода, ждали утренней проверки Вейна (иногда с ним приходил доктор, иногда нет), потом часами сидели без движения, разговаривая или просто молча глядя друг на друга. Их любовь была их тайной. Они скрывали ее от остальных пленников, от Вейна, от всего мира. Это было единственное, что принадлежало только им, и они боялись, что если кто-то узнает, это отнимут. Используют против них. Раздавят. Но в тихие часы, когда подвал погружался в сон или в забытье, они позволяли себе быть вместе. Насколько это было возможно в клетках. Кай рассказывал Итану о внешнем мире. О запахе дождя на нагретой солнцем земле. О вкусе свежей клубники, сладкой и сочной. О том, как здорово бегать по лесу в полнолуние, чувствуя не боль, а дикую, пьянящую свободу, когда ветер свистит в ушах, а земля уходит из-под ног. — Неужели это можно контролировать? — удивлялся Итан. Для него превращение до сих пор было пыткой. — Можно, — уверенно говорил Кай. — Если не сходить с ума от страха и ярости. Если помнить, кто ты есть на самом деле. Зверь — это часть тебя, но не весь ты. Ты — человек, который умеет становиться зверем. А не зверь, который иногда вспоминает, что был человеком. Почувствуй разницу. Итан учился у Кая. Он старался запомнить каждое его слово, каждую интонацию. Он впитывал его силу, его уверенность, его спокойствие. Кай стал для него не просто возлюбленным, но и проводником, учителем, старшим братом, защитником. Тем, кого у Итана никогда не было. Иногда, когда в подвале было особенно тихо, и даже стоны пленников затихали, Кай просовывал руки сквозь прутья и гладил Итана по лицу, по шее, по плечам, до которых мог дотянуться. Итан закрывал глаза и наслаждался этими прикосновениями, запоминая каждое, как драгоценность. Они целовались сквозь прутья, прижимаясь к холодному металлу, но умудряясь чувствовать тепло друг друга. Они шептали слова любви, обещания, клятвы, которые, возможно, никогда не смогут сдержать. — Когда-нибудь мы выберемся отсюда, — шептал Кай, когда они засыпали, прижавшись каждый к своей стене, но мысленно — друг к другу. — Я не знаю как, но мы выберемся. И убежим туда, где нас никто не найдет. Где будем только ты и я. — И что мы будем делать? — сонно спрашивал Итан, уже проваливаясь в дрему. — Все, что захотим. — В голосе Кая звучала улыбка. — Будем гулять под дождем. Есть клубнику. Бегать по лесу в полнолуние. И целоваться. Много целоваться. Без этих дурацких прутьев. Итан верил ему. Эта вера была единственной ниточкой, которая удерживала его от безумия. Ниточкой, которая тянулась от сердца Кая к его сердцу. Шли недели. Итан окреп, его тело привыкло к превращениям, боль стала не такой острой. Он научился частично контролировать свои новые инстинкты — слышать лучше, видеть в темноте, чувствовать запахи за километр. Но главное — он научился любить. Любить так сильно, что даже стены этого подземелья, цепи, голод и страх не могли сдержать это чувство. Они мечтали о побеге. Строили безумные планы. Кай знал, что Вейн иногда уезжает на несколько дней, оставляя их без присмотра, только с автоматической системой кормления и видеокамерами. Тогда они могли бы попытаться взломать замки своей обостренной волчьей силой. Но пока Вейн был рядом, риск был слишком велик. Один неудачный побег — и все. Лаборатория. Смерть. — Мы дождемся, — говорил Кай. — Мы сильные. Мы выдержим. Мы дождемся своего часа. И они ждали.

Часть 3: Соседи по несчастью

Не все пленники были такими же, как Кай и Итан. Некоторые давно потеряли человеческий облик не только физически, но и ментально. Они превращались в зверей полностью, в каждой клетке своего существа, и даже в человеческой форме напоминали животных — озлобленных, затравленных, опасных. Был здесь один, по кличке Берсерк (Вейн давал всем клички, словно собакам). Огромный мужчина лет сорока, с полностью седой головой и безумными глазами. Он не говорил, только рычал. В полнолуние он выл так, что у Итана закладывало уши, и метался по клетке, круша все, до чего мог дотянуться. Вейн боялся его, это было видно. Он никогда не подходил к его клетке близко и всегда держал наготове электрошокер. Был парень по имени Саймон, ровесник Итана. Тихий, забитый, с глазами побитой собаки. Он попал сюда полгода назад и с тех пор почти не разговаривал. Целыми днями он сидел в углу клетки, раскачиваясь вперед-назад, и что-то шептал. Итану было его безумно жаль, но Кай запрещал с ним разговаривать. — Он сломался, — коротко сказал Кай. — Здесь многие ломаются. Если начнешь с ним общаться, он потянет тебя за собой. Вниз. В темноту. Не надо. Итан слушался. Но иногда, глядя на Саймона, он думал: "А не стану ли я таким же? Если мы не выберемся, если это будет длиться годами, не сломаюсь ли и я?" Ответа у него не было. Был мальчик, совсем ребенок, лет двенадцати. Рыжий, веснушчатый, с огромными голубыми глазами. Он попал сюда совсем недавно, за пару недель до Итана, и до сих пор не мог принять свою участь. Каждую ночь он плакал и звал маму. Это было невыносимо слышать. Итан сжимал кулаки и проклинал Вейна всеми известными ему словами. — За что он с ним так? — шептал Итан Каю. — Он же ребенок! — Вейну плевать, — мрачно отвечал Кай. — Для него все мы — мусор. И взрослые, и дети. Если ребенок укушен — он такой же опасный, как и взрослый. Вейн не делает различий. Итан ненавидел Вейна. Ненавидел всей душой, всей своей новой волчьей сущностью. Эта ненависть грела его холодными ночами, давала силы терпеть. Он поклялся себе, что если выберется, то найдет способ отомстить. Но пока нужно было просто выживать. И любить.