Тысячу жизней спустя

Все началось с дурацкой скуки. С этого тупого, знакомого до оскомины желания поиграть. Подразнить. Посмотреть, как человек будет дёргаться на крючке. Это когда-то привело семнадцатилетнего Илью в гостиничный номер к Шейну Холландеру. А потом затянуло в историю длиною в жизнь. А потом в две жизни. В тот вечер Алексей сидел у окна в автобусе, смотрел, как за стеклом проплывают огни чужого города, и чувствовал странную пустоту. Не то чтобы он был недоволен, они выиграли, он сыграл хорошо. Но внутри, где-то под ребрами, зудело. Тоскливо так, по-щенячьи. Это чувство было ему знакомо. Так всегда начиналась беда. В прошлой жизни оно заканчивалось либо случайным сексом, либо очередной попыткой заглушить тишину внутри громкой музыкой, алкоголем, чужими телами, которые не оставляли следов. Только теперь заглушать было нечего. У него была нормальная жизнь. Хорошая жизнь. Мать, которая могла улыбаться искренне, без постоянной тени грусти в глазах . Отец, который не презирал, а гордился. Комната, в которой можно было просто лежать и слушать, как за стеной работает телевизор. Алексей достал телефон и начал листать ленту, просто чтобы занять голову. Фотографии, новости, снова фотографии. И вдруг… Фотография. Темные глаза, сосредоточенный взгляд, легкая тень под скулами. Крис МакКенни. Тот самый чудак, который пялился на него во время игры. Тот самый, который подошел на парковке, чтобы сказать какую-то чушь про курение. Который повторил слова, сказанные Илье много лет назад, даже не осознавая этого. «Илья… Ты не должен наступать на те же грабли во второй раз», — крутилось в голове. Но он уже наступал. Уже стоял на краю, уже смотрел вниз и не мог оторваться. Потому что, глядя на фотографию, Алексей чувствовал, как внутри что-то шевелится. Что-то, что он не мог контролировать. Может, это было любопытство? А может, интерес? А может всему виной был… Шейн. Он вспомнил Шейна. Серьезного, зажатого, с вечно нахмуренными бровями и этим влажным ртом или губами припухшими после поцелуев, от которых у Ильи сносило крышу. Хотя не только это сводило с ума. Шейну достаточно было просто улыбнуться своей неуклюжей улыбкой, и у Ильи внутри всё переворачивалось. Как же он обожал этого зануду. Как же он обожал его молчаливость, его дурацкие привычки, его веснушки, которые хотелось целовать бесконечно. Как же он обожал Холландера. Вот что сподвигло его написать тогда. Это грёбаное сходство. Это дурацкое, невозможное сходство, которого на самом деле не было. У парня были другие глаза, другой цвет волос. Другой рост. Другая форма губ. Но что-то в том, как Крис смотрел исподлобья, изучающе, будто пытался прочитать чужие мысли, цепляло. Задевало за живое там, где уже давно ничего не должно было болеть. Там, где, как он думал, давно всё покрылось коркой. Алексей отложил телефон, закрыл глаза. Вдох-выдох. Он не собирался снова в это влезать. Он дал себе слово: никаких Шейнов, никакой боли, никакой любви, которая сжирает заживо. Но когда через час он снова открыл глаза, телефон снова был в руке, а в голове крутилась одна мысль: «А что, если просто написать? Просто чтобы посмотреть, что будет». Он не думал тогда: «Я хочу с ним подружиться» или «Я хочу узнать его». Он просто подумал: «Было бы забавно ему написать». Забавно подколоть этого серьезного канадца, который так смешно реагирует на его акцент. Забавно поиграть в ту же игру, в которую он играл в прошлой жизни со всеми подряд: привлечь внимание, очаровать, а потом исчезнуть, оставив после себя легкое недоумение и желание продолжать. Он хотел повеселиться. Хотел немного той легкости, которая была в прошлой жизни, когда он мог подойти к кому угодно, очаровать кого угодно, завязать разговор, который ни к чему не обязывал. Он скучал по этому. По той версии себя, самоуверенной, дерзкой, не боящейся ничего. По той версии себя, которую выбрал Шейн. Найти номер оказалось проще простого. В этом мире, как и в прошлом, деньги творили чудеса, а жадность открывала любые двери. Пара звонков, пара переводов и вот уже в телефоне высвечивается нужное имя. Алексей смотрел на экран, чувствуя, как сердце бьется чуть быстрее, чем положено. «Это просто игра» — сказал он себе. — «Просто развлечение. Ничего серьезного». Он отправил первое сообщение. [В следующий раз повезёт больше, не плачь там в раздевалке от позора.] Отправил и замер. А вдруг, не ответит? А вдруг, пошлёт куда подальше? А вдруг… Телефон завибрировал. [Кто это?] Алексей улыбнулся. Так широко, что свело скулы.

***

Следующие несколько дней были похожи на наркотический приход. Они переписывались часами, ночами по московскому времени (днями по канадскому). Алексей ловил себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут, что улыбается без причины, что перечитывает старые сообщения перед сном. Крис оказался именно таким, каким он его представлял: серьезным, занудным, с той особенной канадской вежливостью, которая граничила с абсурдом. Он отвечал на подколки с каменным лицом (насколько можно судить по его сообщениям), жаловался на тренировки, рассказывал о своей диете таким тоном, будто это была государственная тайна. И в этом было что-то до боли знакомое. Алексей смеялся. Реально смеялся в голос так, что мать заглядывала в комнату и спрашивала, всё ли в порядке. «Всё отлично, мам. Просто друг пишет». Друг. Он назвал это дружбой. Удобное слово. Безопасное. Оно ничего не обещало, ни к чему не обязывало, не требовало открывать душу и показывать шрамы. Только вот с каждым днём, с каждым новым сообщением Алексей чувствовал, как эта «дружба» начинает прорастать внутрь, пускать корни туда, куда он запретил себе пускать кого бы то ни было. Крис спрашивал его мнение. Крис интересовался его жизнью. Крис слушал, по-настоящему слушал, те истории, что срывались случайно, между делом, когда Алексей забывал следить за языком. И Крис запоминал. Потом переспрашивал, уточнял, возвращался к старым темам. Для Алексея, который привык, что люди видят в нём только то, что он позволяет им видеть, это было… ново. И пугающе одновременно. Потому что он снова начал ждать. Ждать вечера, когда Крис освободится от тренировок. Ждать уведомления. Ждать этого дурацкого «привет, как ты?», от которого внутри разливалось тепло. Он знал этот паттерн. Знал, чем это обычно кончается. В прошлой жизни он тоже сначала просто собирался поиграть с Шейном подразнить, позлить, посмотреть, как тот будет реагировать. А потом этот канадец каким-то непостижимым образом разрушил все стены, которые Илья строил годами. Но тогда у него не было выбора. Тогда он был молодым, глупым, отчаянно одиноким. Тогда Шейн стал для него всем, потому что ему больше не за что было держаться. Сейчас всё было по-другому. У него была семья, были друзья, была жизнь, которую он не хотел разрушать. Он был благодарен. Каждое утро, просыпаясь и чувствуя на лице солнечный свет, а не холодный пот после очередного кошмара, он думал: «Мне дали второй шанс. Настоящий шанс». Он хотел прожить эту жизнь правильно. Не повторять ошибок. Не влюбляться так, чтобы терять себя. Не привязываться так, чтобы разрыв убивал. Он хотел просто жить. Но с Крисом было легко. С Крисом он забывал, что нужно держать дистанцию. С Крисом он снова становился тем собой тем, который умел смеяться, шутить, дурачиться, не думая о том, что за углом может ждать обрыв.

***

А потом начались кошмары. Сначала они приходили редко. Раз в неделю, раз в две. Потом чаще, и в конце каждую ночь. Раньше ему снился самолёт, точнее крушение, крики и лица товарищей по команде, которые исчезали один за другим. Это было страшно, но привычно. Он научился с этим жить. Теперь ему снился Шейн. Шейн, который смотрит на него с той же болью, с которой Крис смотрел на Воробьёвых горах. Шейн, который говорит что-то по-русски, но слова расплываются, и Алексей не может разобрать. Шейн, который тянет к нему руки, а потом исчезает, и Алексей падает снова, и снова, и снова. Просыпаясь каждый раз в холодном поту, хватая ртом воздух. Почему после встречи с Крисом его начали преследовать эти кошмары? Алексей не знал ответа. Не хотел знать, или просто старался не думать. Он продолжал переписываться с Крисом. Продолжал слушать его рассказы о драфте, о тренировках, о том, как тяжело соответствовать ожиданиям. Продолжал улыбаться в трубку, когда Крис шутил. И дальше старался игнорировать мешки под глазами которые становились всё темнее. А голос садится от недосыпа. И как руки начинают дрожать после особо тяжёлых ночей. К счастью Ильи Крис этого не замечал, ведь был зациклен на своей будущей карьере. Алексей не обижался. Правда не обижался. Он понимал. Крису было семнадцать, у него была своя жизнь, свои проблемы, своё давление. Он не обязан был замечать, что с каким-то русским парнем, с которым он переписывается по ночам, что-то не так. Но внутри, на самом дне, там, где жила усталость, копилась тоска. Он хотел, чтобы о его состоянии узнал Крис. Чтобы переживал. Хотя бы спросил: «Как ты? Ты как вообще?». Не для того, чтобы получить ответ, а чтобы знать, что его существование замечено. Но МакКени не спрашивал, ведь давно стал зациклен на себе и на своих ошибках. И Алексей позволял ему это. Позволял, потому что боялся, что если попросит внимания к себе, Крис уйдёт. Илья не замечал, как стена, которую он строил годами, превращается в тюрьму. Как его благодарность за второй шанс начинает смешиваться с горечью. Как его решимость не повторять ошибок прошлого превращается в новую ошибку. Потому что он снова привязался. Снова пустил кого-то слишком близко. Снова начал ждать, надеяться и верить. А человек, которого он ждал, даже не знал, что Алексей существует по-настоящему. Для Криса он был просто голосом в телефоне. Просто другом. Просто русским парнем, с которым можно потрепаться о хоккее. И чем дольше это продолжалось, тем отчетливее Алексей чувствовал: он снова наступает на те же грабли. Снова входит в ту же реку. Снова делает те же ошибки. Только теперь ставки были выше. Потому что теперь он знал, чем это кончается. Знал, что любовь отнимает всё. Знал, что привязанность убивает. Знал, что однажды он снова останется один, сжимая в руках телефон, который молчит, и воспоминания, которые жгут сильнее огня. Он не хотел снова умирать. Но и жить без этого тоже не мог.

***

Тот поцелуй на Воробьёвых горах тогда окончательно доказал ему, что он обречён. Потому что в этом поцелуе было что-то такое, от чего земля ушла из-под ног. Что-то, что не могло быть случайностью. Что-то, что кричало: «Ты повторяешь судьбу», «Не мучай его», «Ты не достоин его». Но Алексей не мог себе этого позволить. Не сейчас. Не после всего что он... пережил. Он сбежал тогда. Сказал что-то про то, что это «не то». А на самом деле просто испугался. Испугался, что если останется и позволит этому чувству разрастись, то снова потеряет себя. Снова станет тем Ильёй, который готов был на всё ради одного человека. Почему предложил Крису начать всё с чистого листа вместе? Тогда почему он сказал те слова? Почему? Да он сбежал, вернулся в Москву, в свою нормальную, хорошую, спокойную жизнь. И пытался убедить себя, что всё в порядке. Что ничего такого не было, или что всё уже позади. Но это было не так. Крис давно перестал быть для Ильи «просто знакомым», «просто другом» или даже «просто голосом» в трубке. Илья и сам не заметил, как перестал воспринимать его чужим. Теперь телефон он проверял каждые пять минут, ловя себя на лихорадочном ожидании сообщения. Он понимал: нужно отстраниться. Должен отстраниться. Илья повторял это себе из раза в раз, но собственная навязчивость уже начинала всерьез раздражать его самого. Он не имел права быть рядом с Крисом. Как вообще угораздило скатиться до такого? Почему он снова наступал на те же грабли? Каким образом он снова оказался в начале пути? Ответ был прост и беспощаден: он так и остался тем самым Ильёй, который не смог отпустить прошлое. И тем, кто не смог простить себя. Как же он был жалок. До омерзения жалок.