Тысячу жизней спустя

Прошло несколько дней после первой новости о том, что Алексей появится в НХЛ. Эти дни слились в один сплошной шум, состоящий из тренировок, собраний, обязательных интервью и всего прочего, что он не запоминал. Холландер старательно делал вид, что ничего не случилось, и продолжал изображать, будто всё это его вообще не касается. Хотя и стал пить больше. Вот и в тот вечер, вернувшись в квартиру, Шейн первым делом направился на кухню, чтобы достать из холодильника пиво. Попутно включил телик, но тот проработал недолго: уже через минуту он выключил его и перебрался в гостиную. Чужая болтовня раздражала. Усевшись поудобнее на диване, Крис достал телефон, пролистал ленту и снова наткнулся на те же новости. Везде было одно и то же, только под разными заголовками.

———

«SOKOLOV MANIA: Соколов — новый любимец фанатов!» гласил первый пост. К нему прилагалось короткое видео с драфта русского, а также любительские кадры, снятые на мобильный телефонв котором фанатки дрались за джерси «Аризоны» со знакомой фамилией. А следом текст: [Болельщики «Аризоны», судя по всему, уже штурмовали магазины за джерси. Русский форвард метит на место самого красивого хоккеиста лиги.] Ниже была короткая статья со слухами: «Inside.com»: [Наши источники сообщают, что Соколова видели в ресторане с...]

———

Дальше Крис читать не стал, лишь смахнул вниз, бубня про то, что пресса совсем обнаглела. Но новости не заканчивались. Крис снова смахнул вниз и буквально через несколько постов наткнулся на очередной — про Соколова.

———

«Аризона подобрала неогранённый алмаз!» — кричал следующий заголовок. [Эксперты пишут, что, несмотря на нестандартный стиль и возраст, русский форвард показал великолепные результаты на драфте и уже сейчас выглядит как главное открытие будущего сезона...]

———

«Лучший бомбардир КХЛ теперь в НХЛ — чего ждать от Соколова?» – аналитический пост с прогнозами и графиками.

———

А дальше ещё и ещё. Бесконечный поток одинаковых, захлёбывающихся от восторга статьей. — Да ёбаный в рот, — выдохнул он и швырнул гаджет в сторону. Телефон глухо приземлился на подушку и погас. Шейн залпом выпил пиво и снова прошёл на кухню, чтобы, конечно же, налить себе виски. «Завтра тебя отругает тренер, Шейн…», — сказал он себе и сделал первый глоток, обжёгший горло. После второго его немного отпустило. Крис сел за стол и уставился в тёмное окно. За стеклом горели огни Монреаля, чужого города, в котором он так и не стал своим. Игрок основы, лицо франшизы, новая легенда, которая проживала один и тот же день: тренировки, бездумные интрижки на одну ночь, интервью и встречи со спонсорами. — Год, — сказал он в пустоту. — Прошёл год… Крис запретил себе думать о нём, запретил себе искать, запретил себе скучать. И почти поверил, что получилось. — Почти… — усмехнулся он горько. — Шейн, ты такой-… — не закончил фразу: его внимание привлёк телефон на диване, оповещающий об уведомлении. Крис не двинулся с места, но сообщения начали приходить одно за другим, и в конце концов ему пришлось что-то с этим сделать. Он подошёл, глянул на экран в надежде увидеть сообщения от него, но понял, что это всего лишь уведомления из твиттера: кто-то ретвитнул старую запись, написал комментарии и пролайкал ряд постов. Мелькнуло знакомое имя, и Крис, сам не понимая зачем, разблокировал телефон. Страница Алексея. Последний пост содержал фото с подписью: «Спасибо, ЦСКА, за всё. Здравствуй, «Рыси»». Внизу тысячи лайков, сотни восторженных или поздравительных комментариев. Шейн не удосужился их прочитать. Он смотрел только на фото. На Алекса, который стоял в форме и улыбался в камеру. Выглядел он… счастливым. Ему, наверное, было хорошо. Шейн был в этом уверен. Если бы он не был слеп и не причинил Илье боль, он бы тоже был счастлив рядом с ним? «Может, мне стоило бросить его в тот день… Он бы выжил…» — эта мысль ударила прямо в сердце. Крис моментально выключил телефон, отшвырнув его в сторону. Взял стакан и залпом допил виски. — Блять, — прошептал он, сам не зная, кому это говорит: Алексею, себе, этому грёбаному миру, который снова сводит его пути с кем-то, когда он совсем не готов. Он лёг на диван, уставился в потолок. Мысли разбегались, цеплялись друг за друга, возвращались к одному и тому же: сначала к Илье, потом к Алексею. К тому, как легко было рядом с ними, и как больно потом. — Он всего лишь временный игрок, который не задержится в НХЛ, — повторил Крис вслух. — Никому не известный русский парень… Крис закрыл глаза. Алексей теперь будет в НХЛ. Они будут играть в одной лиге. Встречаться на льду. Смотреть друг на друга через борт, делать вид, что ничего не было. Крис знал это с той секунды, как увидел заголовок. И от этого знания внутри разрасталась холодная, тягучая тоска, которую не могли заглушить ни виски, ни тренировки, ни месяцы молчания. — Добро пожаловать в НХЛ, Соколов, — прошептал он в темноту, приветствуя русского.

***

Следующие две недели превратились в череду серых, однообразных дней. Крис делал то, что умел лучше всего: работал. Тренировки, лёд, тренажёрный зал, тактические разборы, снова лёд. Он вколачивал себя в режим с таким остервенением, что тренер Джон начал всерьёз беспокоиться. — Кенни, ты себя загоняешь в последнее время, — сказал Джон после очередной тренировки, когда Крис, уже после финального свистка, остался на льду отрабатывать броски. — Ты когда в последний раз нормально спал? — Вчера, — соврал Крис, не глядя на него. — Врёшь, — констатировал тренер. — Под глазами такие круги, что тебя можно за панду принять. Сейчас идёшь к нашему врачу на осмотр, а потом домой. Понял меня? — Но… — Никаких ёбаных «но». Крис кивнул, но вместо того чтобы поехать домой, он поехал в тренажёрный зал. Потому что дома было хуже всего. Мысли о том, что он всё снова испортил, не покидали его. Он был уверен в этом. Знал так же отчётливо, как знал, что лёд под коньками холодный, а шайба твёрдая. Разозлился на то, что Алексей потребовал слишком многого. Разозлился на его детский поступок, хотя понимал, что Алексей и был ещё «ребёнком» по сравнению с ним. А ещё испугался, что не сможет дать ему то, что он хочет. Испугался, что снова повторится та же история, что и в прошлой жизни, когда он слишком долго скрывал свои чувства, слишком долго откладывал важные разговоры, слишком долго ждал, пока станет слишком поздно, как было с Ильёй. И он сделал то, что всегда делал в минуты страха: замкнулся. Перестал писать первым, перестал звонить, перестал замечать, что Алексей тоже нуждается в нём. А когда Алексей взорвался, обвинил его в том, что он думает только о себе, а потом просто… удалил переписку. Как будто это могло стереть всё, что между ними было. Как будто можно было вычеркнуть человека из памяти, нажав на кнопку «удалить». Глупец. Он думал, что, стерев переписку, сотрёт и память. Что если не видеть имени Алексея на экране, то и боль станет глуше. Что если запретить себе думать о нём, то сердце перестанет ныть по ночам. Но у него не получилось сбежать. Прошлое преследовало его, проявляясь почти в каждой мелочи: случайной улыбке незнакомца в аэропорту, знакомом акценте, прозвучавшем из чужих уст, запахе табака, доносившемся откуда-то с улицы, русской речи из толпы. Крис ловил себя на том, что прокручивает в голове старые разговоры, вспоминает интонации, жесты, любимую кривую улыбку. Воспоминания об Илье и Алексее. Холландер правда пытался изо всех сил сконцентрироваться на бесконечных перелётах, бессмысленных интрижках, матчах и рекламных съёмках. Чтобы к тому моменту, когда он падал в кровать, тело было настолько измотано, что сознание отключалось раньше, чем успевало подсунуть очередное воспоминание. Но это не помогало. Потому что стоило ему закрыть глаза, как на задворках сознания всплывало лицо одного из этих грёбаных русских. Их уставшие, растерянные глаза, полные боли. Крис ненавидел себя за то, что скучает. Ненавидел за то, что не может забыть. Ненавидел за то, что даже сейчас, спустя полгода после того, как Алексей начал играть за «Аризону», внутри всё ещё теплилась глупая, иррациональная надежда. Он следил за ним. Украдкой, намеренно избегая прямых ссылок, но всё равно зная расписание игр «Аризоны», результаты, интервью. Он видел, как Алексей адаптируется, как его принимают фанаты, как он постепенно становится своим в новой команде. Видел его улыбку на послематчевых фото, его расслабленную позу в раздевалке, случайные снимки, где он был с юными девицами. Это разрывало его изнутри. Потому что Алексей был счастлив без него. Ему не нужен был Крис. Он справился сам. Нашёл своё место, своих людей. А Крис остался здесь, в Монреале, в пустой квартире, с призраками прошлого и чувством вины, которое разъедало его изнутри. Он не имел права обижаться. Не имел права ревновать. Не имел права требовать внимания, когда сам же оттолкнул. Но он всё равно скучал. И с каждым днём, с каждым новым заголовком, с каждым новым фото эта тоска становилась всё острее, всё невыносимее. Пока не начались кошмары. Первый сон пришёл через три дня после того, как Крис в сотый раз пересмотрел интервью Алексея, где тот улыбался в камеру и говорил, как ему нравится в Аризоне. В ту ночь он провалился в беспокойную дремоту и вдруг оказался в совершенно другом месте. Он стоял посреди знакомой комнаты, их с Ильёй спальни в коттедже. С видом на озеро. За стеклом летний закат, вода горела золотом, но этот золотой свет не проникал внутрь: он разбивался о невидимую стену, оставляя комнату в сером, болезненном полумраке. В воздухе пахло деревом, к которому примешивался новый, тошнотворный сладковатый запах. Запах разложения. Крис узнал бы его из тысячи других. — Пришёл, — донёсся знакомый голос, и Шейн резко повернул голову. На диване сидел Илья. Точнее, то, что от него осталось. Он был изуродован. Обугленная, серая, местами впалая кожа с синеватыми и фиолетовыми пятнами, кое-где лопнувшая, обнажающая тёмную спекшуюся плоть. Там, где кожа ещё держалась, она была натянута, как пергамент, и поблёскивала от липкой маслянистой жидкости, сочившейся из трещин. Он сидел в неестественной позе: левая рука вывернута назад под невозможным углом, плечо торчало острым обломком кости, прорвавшим обугленную ткань. Предплечье было прожарено, кожа на нём почернела и отслаивалась лоскутьями, а сквозь чёрные провалы виднелась красноватая растрескавшаяся мышца, из которой сочился сукровичный гной. Половины лица не было, вместо неё красовалось выжженное месиво, в котором угадывались очертания черепа и обнажённые зубы. Верхняя губа отсутствовала, обнажая дёсны и жёлтые корни зубов. Один глаз вытек, на его месте зияла чёрная влажная впадина, по краю которой ползали мелкие белые личинки. Второй глаз, мутный, бельмоватый, с лопнувшими сосудами, смотрел прямо на Шейна. Холландер опустил глаза, чтобы больше не видеть этого. Но усугубил положение: взгляд упал на крохотные остатки одежды. Плоть вокруг неё была превращена в тёмную желеобразную кашу, в которой угадывались ошмётки мышц, выпирающие кости и раздавленные сосуды. От Ильи тянуло гнилью, резкой гарью и кровью, которая уже начала сворачиваться и чернеть, и ещё чем-то кислым, приторным, от чего у Шейна защекотало в носу и защипало глаза. Но он всё ещё мог узнать в этом трупе Илью: по очертаниям челюсти, по золотому крестику, лежавшему на обугленной груди и вплавившемуся в кожу, по знакомому изгибу плеча, которое когда-то он так любил обнимать. — …Пришёл, — повторил Илья. Голос был хриплым, будто доносился сквозь битое стекло, и каждый звук сопровождался влажным, булькающим хрипом — вероятно, из-за разрушенных лёгких или глотки. — А я думал, ты забыл про меня. С каждым произнесённым словом изо рта Ильи вытекала кровь, медленно капая на грудь. — Илья… — Холландер шагнул к нему, но ноги стали ватными, будто приросли к полу, увязнув в какой-то липкой луже, которую он только сейчас заметил. Это была кровь. Много крови. Она растекалась по полу и подползала к его ногам. — Ты помнишь тот день? — Илья склонил голову набок, и из ошмётка лица медленно вытекла новая струя ихорозной жидкости, смешанной с гноем. Из пустой глазницы выпал маленький белый червь зашевелился на щеке, прежде чем упасть на пол. — Когда ты сказал, что тебе нужно сосредоточиться на хоккее. Что я требую от тебя слишком многого. Он сделал шаг. Кость в ноге хрустнула, из раны брызнула тёмная, почти чёрная кровь, заляпав пол. Второй шаг. Левая рука, висящая на лоскутах кожи, мерзко качнулась, и Крис услышал, как трутся друг о друга обломки костей. — Я не это имел в виду. — А что ты имел в виду? — Илья усмехнулся. Это была самая страшная усмешка, которую Крис когда-либо видел: обнажённые дёсны, чёрные дыры на месте отсутствующих зубов, распухший синий язык, едва помещающийся в провал рта. В этой усмешке не было ничего от той тёплой кривой улыбки, которую он так любил. — Ты просто хотел, чтобы я был удобным. Чтобы ждал, пока ты наиграешься. А когда я перестал быть удобным, ты меня выбросил, как сделал это с Алексеем. Он снова сделал шаг. Теперь они стояли в паре метров друг от друга. Крис видел, как под гниющей кожей шевелятся личинки, как сочится сукровица из бесчисленных трещин, как лопаются пузыри газа на обугленной плоти. — Я не бросал… — Холландер хотел закричать, но голос сорвался на шёпот, в горле застрял ком тошноты. — А что ты сделал? — ещё один шаг. Шейн услышал, как хрустят его кости при каждом движении, как что-то влажное и тяжёлое перекатывается внутри грудной клетки. — Ты даже не попытался меня понять, Холландер. — Я не мог, я… — Потому что «что»? — Илья наклонил голову к другому плечу, и из пустой глазницы вывалилось ещё несколько червей, упав на пол с мерзким влажным шлепком. — Ты просто боялся, — сказал он, подходя почти вплотную. От него пахло так, будто Крис засунул голову в могилу. Гниль, разложение, палёная плоть и сладковатый тошнотворный запах смерти, от которого желудок скрутило узлом. — Ты всегда боялся, Шейн. Боялся, что о нас, ой прости, о твоих отношениях узнают. Боялся, что твоя карьера рухнет. Боялся, что я потребую слишком многого. Каково было похоронить меня, уже добившись успехов? Кровь из раны на ноге теперь текла ручьём, заливая пол ещё больше. Крис чувствовал, как она затекает в кроссовки. От этого хотелось плакать. Плакать навзрыд. — Не подходи, — прошептал он, пятясь назад, пока спина не упёрлась в стену. — Пожалуйста… — А что ты сделаешь? — Илья протянул изуродованную обгоревшую руку, и Крис увидел, как с пальцев свисают лохмотья кожи, как из-под ногтей сочится гной. — Снова сбежишь? Ты трус, Холландер. Обгоревшие липкие пальцы почти коснулись его лица. Крис почувствовал тепло, пугающее тепло, исходящее от мёртвой плоти, и в следующую секунду… Проснулся с криком.

Он сидел на полу в спальне, прижимаясь спиной к холодной стене, и пытался вспомнить, как дышать. Руки дрожали, по лицу текли слёзы, смешанные с холодным потом. В груди саднило так, будто его действительно ударили. — Это был просто сон. Просто сон… — прошептал он, но голос не слушался. Перед глазами всё ещё стояло изуродованное лицо Ильи, его пустая глазница, обнажённые зубы. Крис сжал голову руками, вжимаясь затылком в стену, и попытался выровнять дыхание. Не получалось. Вдох — запах гнили. Выдох — запах крови. Он будто всё ещё был там, в той комнате, с тем, кого любил и потерял. Он кое-как добрался до кухни, налил стакан воды, выпил залпом, потом ещё. Руки всё ещё дрожали. Он сел за стол, уставился в тёмное окно и просидел так, пока небо не начало светлеть. В голове крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка:

«Ты трус, Холландер».

К ней подключилась уже другая об Алексее. О том, что тот теперь в НХЛ. О том, что они будут играть в одной лиге. О том, что тот может встретиться с ним на льду, посмотреть в глаза и сделать вид, что ничего не было. Просто не захочет давать шанса Крису. Решит, что он не стоит его времени. Что он слишком токсичен, слишком зациклен на себе, слишком труслив. И Шейн Холландер в теле Криса МакКенни снова останется один. Как в прошлый раз. Эта мысль вгрызлась в сознание и не отпускала. Крис сидел на кухне, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. Где-то там, за тысячи километров отсюда, Алексей, наверное, уже проснулся. Сделал зарядку, позавтракал, поехал на тренировку. Живёт своей жизнью. И Крис не имел права на него злиться. Не имел права обижаться. Не имел права требовать, чтобы Алексей ждал, пока он, Крис, соберётся с духом и сделает первый шаг. Потому что Алексей и так ждал. Целый год, как он ждал ответа от Ильи те несчастные полгода. Он не мог додуматься до этого раньше? Каким же эгоистом он был. Он действительно приносит только боль? Сначала Илье, теперь Алексею. Может, ему вообще не стоит приближаться к людям? Может, он создан для того, чтобы быть одному, думать только о хоккее и карьере и забыть о личной жизни навсегда? Крис попытался убедить себя, что это нормально. Что одиночество, просто плата за успех. Что у него есть многое, успешная карьера, команда, болельщики. Этого было достаточно. Но по ночам, когда город за окном затихал, а тишина в квартире становилась невыносимой, его накрывало. И тогда приходили они. Кошмары. Кошмары возвращались снова и снова. Каждую ночь один и тот же сон с незначительными вариациями: иногда Илья сидел на диване, иногда стоял у окна, иногда лежал на том самом столе в морге, а Андрей увозил его тело, а Крис не мог даже пошевелиться. Иногда в кошмарах появлялся только Алексей в форме Розанова. Он стоял на другом конце ледяной арены, смотрел на Криса своими тёмными глазами и молчал. А потом разворачивался и уходил. Просто уходил, не сказав ни слова. И Холландер бежал за ним, но ноги не слушались, лёд тянул вниз, а русский становился всё дальше, дальше, пока не исчезал в белой пустоте. Он просыпался в холодном поту, с именем на губах, и несколько минут не мог понять, где находится. В груди саднило, перед глазами всё ещё стояли лица Ильи, Алексея или обоих сразу. Их глаза, полные боли и разочарования, оставались в памяти. Так день за днём МакКенни перестал спать. Точнее, спал урывками, по два-три часа, просыпаясь в холодном поту и боясь закрыть глаза снова. Тренировки становились всё тяжелее, концентрация падала, руки дрожали. Он промахивался мимо пустых ворот, опаздывал к шайбе, пропускал пасы. Даже простейшие элементы давались с трудом. Джон заметил. Не мог не заметить. — Кенни, — сказал он после очередной тренировки, когда Крис промахнулся мимо пустых ворот в простейшей ситуации. — Ты либо идёшь к врачу, либо садишься на скамейку. Выбирай. — Я… — МакКенни, нет, — прервал его тренер. — Ты сходишь к врачу. К психологу или к кому-нибудь ещё. И мне плевать, хочешь ты этого или нет. Крис хотел возразить, но понял, что не может. Потому что тренер был прав. Кенни разваливался на части, и это видели все. — Хорошо, — сказал он. — Я схожу. Эти слова дались ему тяжелее, чем любой матч в карьере. Признать, что он не справляется, что его психика трещит по швам, что ему нужна помощь, — это было почти унизительно. Но Джон был прав. Если он продолжит в том же духе, то скоро окажется на скамейке, а потом и вовсе потеряет место в составе. Крис не стал тянуть. Он попросил у их клубного врача контакты специалиста. Дэвид дал контакт женщины, к которой ходили несколько игроков из других команд. — Она надёжная, — сказал он. — Ничего не просочится в прессу. Крис позвонил, записался. Всё прошло на удивление легко: не было никаких неудобных вопросов, которых он ожидал, ему только сообщили по телефону время и адрес. В назначенный день он приехал в небольшой медицинский центр в тихом районе Монреаля. Кабинет находился на втором этаже, в конце коридора, где не было слышно обычной больничной суеты. Крис посидел в приёмной, полистал какой-то старый журнал про дизайн интерьеров (не читая) и уже хотел встать и уйти, когда дверь открылась. Из кабинета вышла женщина лет сорока пяти – пятидесяти, с тёплой улыбкой и внимательными, но ненавязчивыми глазами. Одета она была просто, но со вкусом: тёмные брюки, мягкий свитер, на шее длинный шарф. В руке держала небольшой блокнот и ручку. — Крис? — спросила психолог, протягивая руку. — Я Элен. Очень рада познакомиться. Крис пожал её ладонь. Рука была тёплой и сухой. — Привет. Спасибо, что приняли. — Проходите, присаживайтесь, — она жестом пригласила его внутрь. Кабинет оказался уютным: мягкий диван, два кресла, приглушённый свет, на стенах несколько абстрактных картин в спокойных тонах. Никаких кушеток, никакой клинической стерильности. Крис выбрал кресло у окна, сел на край, выпрямив спину. Элен опустилась в кресло напротив, положила блокнот на подлокотник и сложила руки на коленях. Она не торопилась. Не задавала вопросов. Просто смотрела на него с мягким любопытством, давая привыкнуть к обстановке. — Дэвид говорил, что вы… Вы поможете, — начал Крис. — Рада что вы прислушались к этому человеку и решили обратиться за помощью, — улыбнувшись, ответила Элен. Крис кивнул. — Он сказал, что вы… ну, что вам можно доверять. — Да, это, самое важное в нашей работе, — ответила Элен. — Без доверия ничего не получится, хороший контакт с пациентом облегчает нам работу для обеих сторон. Поэтому сегодня я не буду задавать вам неудобных вопросов, ладно? Давайте просто познакомимся. Расскажите немного о себе. Чем занимаетесь помимо хоккея? Крис на мгновение растерялся. Он привык, что все вокруг знают, кто он такой. Но Элен смотрела на него так, будто он был обычным человеком, пришедшим на обычную консультацию. — Я… ну, хоккей это почти всё для меня, — сказал он. — Тренировки, перелёты, матчи. Иногда конечно, удаётся выбраться к родителям в Оттаву. — Вы близки с родителями? — Да. Они меня очень поддерживают. Элен кивнула, что-то пометила в блокноте. Крис заметил, что она пишет левой рукой, аккуратно и быстро. — А как вы оказались в Монреале? Это ваш родной город? — Нет, я из Оттавы. Но меня задрафтовали сюда, и… Я остался. — Нравится здесь? — Нормально. Город как город. Элен улыбнулась. — Я тоже не местная. Переехала сюда из Квебека двадцать лет назад. До сих пор иногда путаю улицы. Они поговорили ещё несколько минут о погоде, о пробках в Монреале, о том, что кофе в кабинете у неё отвратительный, а она всё равно пьёт. Крис почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Она не лезла в душу, не задавала провокационных вопросов. Просто говорила о пустяках, позволяя ему привыкнуть к своему голосу, к обстановке, к самому факту, что он здесь. — Знаете, Крис, — сказала Элен под конец, — я не жду, что вы расскажете мне всё прямо сегодня. Не завтра и даже не после нескольких сеансов. Мы будем встречаться, проводить сеансы в дальнейшем. Крис кивнул, чувствуя странное, непривычное облегчение. Ему не стало лучше, наверное, для этого нужно больше времени. Но что-то сдвинулось. Что-то маленькое, хрупкое, но живое в районе груди. — Может, встретимся через неделю? — предложила Элен. — В то же время? — Да, — сказал Крис. — Хорошо. Он вышел из кабинета с лёгкой головой и странным чувством, будто сделал что-то правильное. Просто… что-то правильное. Выйдя из больницы, Крис долго просидел в машине на парковке, глядя перед собой, будто это помогало ему. В голове крутились её слова, такие простые, такие очевидные, что становилось стыдно. Но потом к этим мыслям добавились другие: о том, что он мог опоздать. «Что, если Алексей уже устал ждать? Что, если он нашёл кого-то другого? Не в романтическом смысле, нет. Другого человека, который не будет бояться и сможет быть рядом, который не будет замыкаться в себе при первых признаках близости?» Эта мысль была страшнее любого кошмара. Крис достал телефон. Открыл чат с очищенной историей. Смотрел на пустой экран, на курсор, мигающий в поле ввода, и не знал, что написать. [Привет?] — слишком просто. [Прости, но мы оба перегнули палку] — слишком пафосно. [Я скучаю] — слишком откровенно. Он перебирал варианты, стирал, набирал заново, и каждый раз пальцы замирали над кнопкой «отправить». А что, если Алексей не ответит? Что, если прочитает и промолчит? Что, если он уже забыл о нём? Крис закрыл глаза и увидел Илью. Не того изуродованного трупа, который являлся теперь в кошмарах. Перед глазами всплыл смеющийся Илья с золотыми искрами в глазах, с вечной сигаретой в зубах и прекрасными светлыми волосами, в которые Шейн с удовольствием готов был зарываться. Перед взором предстал Илья таким, каким его запомнил Шейн: каким он был в тот день на парковке в Реджайне, каким был, когда впервые сказал «Я люблю тебя». Он вспомнил, как держал его руку в больнице после сотрясения. Как целовал в лоб, когда тот спал. Вспомнил, как они ссорились на Рождество из-за какой-то ерунды, как он уехал, хлопнув дверью, и они не помирились до того самого дня. А потом он получил сообщения. «Шейн, ты самое лучшее в моей жизни.» «Люблю тебя. Всегда любил. Возможно, с самого первого раза, как увидел тебя.» «Что бы ни случилось, я с тобой. В безопасности в твоём сердце. Я верю в это.» Крис не заметил, как по щекам текут слёзы. Он сидел в машине, сжимая телефон, и плакал впервые за этот год, впервые после той ссоры. Плакал от стыда, от страха, от отчаяния. И от того, что понял наконец: он не может потерять и Алексея. Он открыл глаза, посмотрел на экран и начал печатать. Крис: [Я знаю, что ты меня, возможно, ненавидишь. Имеешь полное право. Но мне нужно сказать тебе кое-что. Не сегодня. Не в сообщении. Я хочу увидеть тебя. Пожалуйста. Дай мне шанс объяснить.] Он прочитал написанное, сжал зубы и нажал «отправить». Сообщение ушло в пустоту. Крис смотрел на экран минуту, две, пять. Ответа не было. Он отложил телефон, закрыл глаза и стал ждать. Ответ пришёл через два часа. Крис уже начал думать, что Алексей проигнорирует его, что он опоздал, что мост сожжён. Он сидел на кухне, пил остывший кофе и смотрел в стену, когда телефон завибрировал. Он схватил его так, будто от этого зависела жизнь. Unknown: [Ты серьёзно? После года молчания?] Крис выдохнул. Он ответил. Крис: [Серьёзно.] Пауза. Три точки, обозначающие, что Алексей печатает. Стирает. И печатает снова. Unknown: [Козёл. Я не хочу с тобой говорить ни о чём. Тем более сейчас.] Крис сжал телефон. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что должен написать что-то правильное, что-то, что объяснит всё: и страх, и гордость, и эту дурацкую неспособность быть первым. Но вместо этого написал: Крис: [Я понимаю, я был козлом. Я знаю, что ты на меня злишься из-за той ссоры.] Unknown: [Ты удалил переписку длиною в полгода при первой же ссоре.] Крис: [Прости меня, пожалуйста. Я тогда был на взводе… Алекс, пожалуйста…] Он отправил сообщение и замер. Пальцы дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на экран, на эти три точки, которые появились, потом исчезли, потом появились снова. Алексей печатал. Стирал. Печатал. Стирал. Крис чувствовал, как время растягивается в бесконечную резину. Каждая секунда длилась вечность. Он почти физически ощущал, как Алексей колеблется, как внутри него борются обида и желание ответить, злость и что-то ещё, что Крис не смел назвать. А потом три точки исчезли. И больше не появлялись. Крис ждал минуту. Две. Пять. Десять. Он обновлял чат, надеясь, что это глюк, что сообщение просто не дошло, что Алексей передумал. Но экран оставался пустым. Только его собственные слова, повисшие в тишине, как крик в пустоте. «Прости меня, пожалуйста…» Он не ответил. Крис отложил телефон, закрыл глаза и прислонился затылком к стене. В груди разрасталась холодная, тягучая пустота. Он опоздал. Мост действительно был сожжён. Алексей не хотел его слышать. Не хотел прощать. Не хотел давать второй шанс. И Крис не мог его винить. Тишина в чате затянулась на неделю. Крис перестал проверять телефон. Перестал надеяться. Он с головой ушёл в тренировки, в лёд, в бесконечные тактические разборы. Он заставлял себя не думать. Не вспоминать. Не представлять, как Алексей читает его сообщение, кривит губы и удаляет, даже не ответив. Но хоккейный мир жил своей жизнью. И в один из дней на командной встрече объявили расписание.

***

— Через две недели играем с «Аризоной», — сказал Джон, тыкая указкой в календарь. — Соколов в хорошей форме, последние три матча — три гола. Будет непросто. Крис замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Аризона… Против него будет играть он. Против него будет играть Алексей. Они будут на одном льду. Он почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, паническое. Желание сбежать, отказаться, попросить замену. Но он не мог. Не имел права. Хоккей был единственным, что у него осталось. — Кенни, ты меня слушаешь? — Джон смотрел на него в упор. — Да, тренер, — Крис кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё понял. Ещё две недели пролетели как один миг. Крис готовился к матчу как к бою. Изучал тактику «Аризоны», смотрел записи игр, отмечал сильные и слабые стороны. Он знал, что Алексей играет во втором звене, что у него отличный бросок с неудобной руки, что он опасен в большинстве. Знал всё, что можно знать о противнике. Но он не был готов увидеть его на льду. Вечер матча. Монреальская арена гудела, как растревоженный улей. Двадцать тысяч болельщиков скандировали, хлопали, топали. Крис сидел в раздевалке, натягивая форму, и чувствовал, как дрожат пальцы. Хатсон, его партнёр по звену, хлопнул его по плечу. — Кенни, ты как? Бледный какой-то. — Нормально, — ответил Крис. — Просто выспаться не успел. Хатсон хмыкнул, но ничего не сказал. Когда команды вышли на лёд, Крис сразу увидел его. Алексей стоял у синей линии, в чёрно-бордовой форме «Аризоны», и поправлял перчатки. Он выглядел… другим. Возмужавшим. Плечи шире, движения увереннее. В нём больше не было той юношеской дерзости, которая когда-то привлекла Криса. Теперь это был взрослый, серьёзный игрок. Который даже не посмотрел в его сторону. Первый период прошёл в равной борьбе. Команды обменивались атаками, вратари тащили сложные броски. Крис играл жёстко, может, даже слишком жёстко. Он врезался в борта, лез на пятак, не давал соперникам ни секунды покоя. Он не искал столкновений с Алексеем, но и не избегал их. Дважды они пересекались в углу площадки, и оба раза Крис чувствовал, как внутри всё замирает. Алексей смотрел на него холодно, будто перед ним был чужой человек. Будто они никогда не переписывались по ночам, не гуляли по Москве, не целовались на Воробьёвых горах. Это было больнее, чем любой силовой приём. Второй период начался с гола «Аризоны». Алексей получил пас на пятачке, развернулся и бросил, шайба влетела в девятку, вратарь даже не среагировал. Толпа застонала, а Крис смотрел, как Алексей поднимает руки, как его поздравляют партнёры, как он улыбается той самой кривой улыбкой, от которой у Криса когда-то замирало сердце. Он забил. Он был счастлив. И Крис не имел к этому никакого отношения. В нём поднялась глухая, чёрная злость.Не на Алексея, на себя. На свою трусость, на свою гордость, на этот дурацкий год молчания, который превратил их в чужих людей. Крис ответил через три минуты. Перехватил шайбу в средней зоне, обыграл защитника и вышел один на один с вратарём. Бросок, и шайба под перекладиной. 1:1. Он не праздновал. Просто поднял голову и посмотрел на Алексея. Тот смотрел в ответ. Без улыбки. Без злости. Просто смотрел. К концу второго периода счёт стал 2:1 в пользу «Монреаля». Крис отдал голевую передачу Саймону, который забил с пятачка. Толпа ревела, но Крис почти не слышал этого шума. Он видел только Алексея, сидевшего на скамейке, пьющего воду и смотрящего куда-то в сторону. Третий период начался с атак «Аризоны». Они играли агрессивно, зло, понимая, что это последние двадцать минут. Алексей был в центре всего: раздавал пасы, тащил шайбу, лез на ворота. На шестой минуте он сравнял счёт, добил шайбу с пятачка после рикошета от щитка вратаря. 2:2. Толпа взвыла. Крис сжал клюшку так, что костяшки побелели. Игра становилась всё жестче. С каждой сменой, с каждым столкновением нарастало напряжение. Игроки спорили с судьями, толкались у бортов, обменивались тычками. Крис чувствовал, как внутри закипает что-то неконтролируемое. Это случилось на семнадцатой минуте третьего периода. Крис и Алексей одновременно рванули к шайбе, застрявшей у борта в углу площадки. Крис подкатился первым, подставил корпус, чтобы закрыть обзор. Алексей врезался в него, пытаясь оттеснить, выбить шайбу. Они столкнулись плечом к плечу, и Крис почувствовал, как внутри что-то щёлкает. — Отвали, — рявкнул он, отталкивая Алексея. — Сам отвали, — огрызнулся тот, и в его голосе впервые за весь матч появились эмоции. Злость. Обида. Боль. Крис не выдержал. Он оттолкнулся от борта и с силой врезался в Алексея, прижимая его к стеклу. Перчатки полетели в сторону. Крис схватил Алексея за форму, зарычал, глядя в его полные ярости глаза. — Ты! — прохрипел он. — Ты не ответил мне! Как-будто меня, блять, не существует! Алексей тут же вырвался и ударил в ответ, нацелившись в область грудной клетки. — А ты заслужил? — прошипел он скорчевшемуся от боли Крису — Ждёшь, что перед тобой все будут стелиться? — Я не жду этого, — прорычал Крис, уклоняясь от очередного тычка. — Я просто пытаюсь объяснить, что был идиотом! — Вау, какая щедрость, — Алексей усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что тот на секунду растерялся. Вокруг них уже собрались другие игроки, а трибуны стали выкрикивать яростные слова поддержки. Крис кожей чувствовал направленные на лицо камеры, и от этого ощущения по телу пробежали мурашки. Он знал, что эти кадры хоккейное сообщество будет бурно обсуждать следующие несколько дней. Крис позволил ударить себя так, чтобы в итоге они оба повалились на лёд. — Я не прошу снова становиться друзьями… — тихо, насколько то было возможно, проговорил он. — А что ты просишь? — Алексей вцепился ему в форму, притянул ближе, их лица разделяли считанные сантиметры. — Чтобы я снова ждал, пока ты соберёшься с духом? Чтобы я бегал за тобой, как щенок, и умолял обратить на меня внимание? — Нет! — Крис дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Алексей держал его крепко. — А что тогда? Что тебе от меня нужно, Крис? — в голосе русского вдруг проступила неприкрытая, хриплая боль. — Скажи чётко. Потому что я устал гадать. Крис замер. Арбитры уже подъезжали, чтобы разнять их, но он не обращал на них внимания. Он смотрел тому в глаза, и не мог вымолвить ни слова. — Ты даже этого сказать не можешь, — Алексей разжал руки, отступил на шаг. Его губы дрожали, но он сдерживался. — Идиот. Настоящий идиот. Арбитры растащили их, влепив обоим по две минуты штрафа за драку. Криса уводили к скамейке штрафников, а он всё смотрел на Алексея, который стоял в окружении своих партнёров и смотрел в ответ. В его взгляде не было ненависти. Была усталость. И, кажется, что-то ещё, чему Крис не решался дать имя. Матч закончился со счётом 3:2 в пользу «Монреаля». Лиам забил победный гол в овертайме. Но Крису было всё равно. Он сидел в раздевалке, уставившись в пол, и чувствовал, как внутри пульсирует одна-единственная мысль: «Я даже сказать не могу, что мне от него нужно. Потому что сам не знаю». Дверь в раздевалку открылась. Крис поднял голову. На пороге стоял Алексей. В одной футболке, с растрёпанными волосами, с запёкшейся кровью на разбитой губе. Он смотрел на Криса долгим, изучающим взглядом. — Ты прав, — сказал он наконец. — Я не ответил. Потому что не знал, что сказать, и слишком на тебя злился. Алексей вздохнул, прошёл внутрь, сел на скамейку рядом, оставив между ними расстояние. — Я ждал, — сказал он в пустоту. — Целый год, но ты вёл себя так, будто это всё для тебя ничего не значило. — Ты значил многое, — Крис повернулся к нему. — Точнее, ты и сейчас значишь. Я просто… я испугался, что ты потребуешь слишком многого. Что я не смогу дать. Что снова всё испорчу, как тогда. — Как тогда? — Алексей посмотрел на него внимательно. Крис сжал челюсти. Он не мог сказать «как с Ильёй». Не сейчас. Не здесь. — Просто… как тогда, — повторил он. — Я боялся, что ты уйдёшь. И решил уйти первым. Глупо, да? Алексей долго молчал. Потом тихо сказал: — Очень глупо. Но я тоже хорош. Я мог написать. Мог приехать. Но я ждал, что ты сделаешь первый шаг, — он помолчал. — Мы оба идиоты. Крис не выдержал и усмехнулся. — Наверное. Они сидели рядом, смотрели на разбросанную экипировку и молчали. Внутри Криса медленно отпускало. Тревога никуда не ушла, но хотя бы стала чуточку тише. — Так что тебе от меня нужно? — спросил Алексей, не глядя на него. — Скажи честно. Крис подумал. Секунду. Другую. Потом ответил: — Не знаю. Поговорить, наверное, и не молчать. Не делать вид, что ничего не было. — Поговорить, — повторил Алексей. — Это всё? — Пока… да. Алексей кивнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ладно, поговорим в… Я тебе скину адрес. Поговорим в другом месте.