Ночной гость

Когда она снова открыла глаза, за шторами уже был закат. Свет пробивался сквозь плотную ткань тёплыми оранжевыми полосами — сумерки. В палате стало тише, только приборы пищали ровно, успокаивающе. Она повернула голову. Соседняя кровать была пуста. Сакура замерла. Поискала взглядом по палате — и вдруг заметила. Он сидел на полу. Облокотившись спиной о её кровать, согнув одну ногу в колене, вторую вытянув. Голова чуть опущена, руки сложены на колене — расслабленная поза, которую она у него видела только однажды. Она смотрела на него сверху. На его макушку, на серебристые волосы, растрёпанные, торчащие в разные стороны. На то, как он сидит здесь, рядом, охраняя её сон. Рука сама скользнула вниз и коснулась его волос. Он дёрнулся. Резко, всем телом — реакция бойца, которого коснулись со спины. Но уже в следующую секунду замер. А потом — расслабился. Она почувствовала, как он выдохнул. Как позволил себе опустить плечи. Как его голова чуть откинулась навстречу её пальцам. Сакура гладила его волосы молча. Мягко, медленно, перебирая пряди. Они были тонкими, чуть жёсткими, пахли больницей и всё тем же неуловимым «им». — Проснулась, — сказал он тихо. Не вопрос, утверждение. — А ты не спишь. — Я на посту. Она усмехнулась, но руку не убрала. — Шизуне сказала, за дверью четверо. — Пятеро. Я шестой. — Ты считаешь? — Да. Она помолчала, продолжая гладить его волосы. Потом спросила: — Какаши? — М? — Ты всегда такой... один? Он замер. Напряжение вернулось — она почувствовала это кончиками пальцев. — Не всегда, — ответил он после долгой паузы. — Раньше были люди. — Были? Она ждала. Не давила, не требовала. Просто продолжала гладить, давая ему пространство. — Отец, — сказал он вдруг. Голос ровный, будничный, но под ним бездна. — Он научил меня всему. Держать катану. Чувствовать противника. Не показывать слабость. А потом... Он замолчал. — Что? — тихо спросила Сакура. — Потом его не стало. Я был маленьким. Слишком маленьким, чтобы понять. И слишком большим, чтобы простить. Она сжала прядь его волос чуть крепче — не больно, просто чтобы он знал: она здесь. — Потом была команда, — продолжил он. — Минато-сенсей. Обито. Рин. Она затаила дыхание. Она знала эти имена. — Они были... — Он запнулся, подбирая слово. — Моими. Я думал, что так будет всегда. Что я наконец нашёл место, где можно быть не одному. Тишина. — Обито погиб. Завалило камнями. Я не успел. Я всегда не успеваю. — Голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Рин... Рин погибла позже. На моих руках. От моей руки. Сакура замерла. — Это не... — Это была не моя воля, — перебил он тихо. — Но это были мои руки. И с тех пор я один. Она молчала. Слова кончились. Она просто гладила его по голове. Снова и снова. — Какаши. — М? — Ты не один. Он не ответил. Но через минуту его рука — та, что лежала на колене — медленно потянулась назад и накрыла её ладонь, всё ещё лежащую у него на голове. Сакура смотрела на его макушку. На то, как он сидит, расслабленный, доверчивый. И вдруг пальцы сами потянулись ниже — к виску, к краю ткани, закрывающей половину лица. Она замерла. Он тоже. — Можно? — спросила она шёпотом. Он не ответил. Просто чуть наклонил голову, давая своё разрешение. Пальцы скользнули под ткань. Осторожно, медленно, боясь спугнуть. Она приподняла маску — и сняла. Она не видела его лица. В палате было темно, только оранжевые полосы заката пробивались сквозь шторы, но их света не хватало, чтобы разглядеть черты. Да и сейчас это было неважно. Её пальцы коснулись его щеки. Тёплой, чуть шершавой. Она провела по скуле — острой, напряжённой. Потом выше, к виску, где пульсировала жилка. Он замер. Не дышал. Она гладила его лицо вслепую. Кончиками пальцев изучала то, что никогда не видела. Выступающую косточку скулы. Ямочку у глаза. Шрам — она нашла его, длинный, через бровь. Он вздрогнул, но не отстранился. — Сакура, — выдохнул он. Голос был другим. Не тем, которым он отдавал приказы. Тихим, срывающимся, настоящим. — М? — Я никогда... — Он запнулся. — Никто не касался меня так. И я никогда не хотел никого касаться сам. Её сердце пропустило удар. — А сейчас? — спросила она. Он развернулся в пол-оборота к ней и поднял руку — медленно, осторожно, будто боясь спугнуть. Пальцы коснулись её щеки, провели по скуле, заправили прядь волос за ухо. — Сейчас хочу, — сказал он. — Только тебя. Его рука скользнула ей на затылок. — Можно? Она потянулась к нему — и зашипела от боли в груди. — Тихо. — Он мгновенно придержал её за плечи. — Лежи. Я сам. Она почувствовала, как он поднялся с пола. Как осторожно перебрался на край её кровати. Матрас прогнулся под его весом. Он сел рядом. Близко. Очень близко. Его пальцы снова нашли её лицо, погладили щёку, задержались на подбородке. — Так лучше? — Лучше. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, частое. — Можно? — повторил он шёпотом. Она не ответила. Просто потянулась вверх — и поцеловала. Осторожно. Неумело. Он замер. Она тоже. Поцелуй длился секунду. Две. Они отстранились, тяжело дыша. — Это мой первый, — прошептала она. Пауза. — Мой тоже, — выдохнул он. Сакура замерла. Из всех слов, что она ожидала услышать... — Правда? — Правда. Она улыбнулась в темноте. Её рука снова нашла его лицо, погладила по щеке. — Хорошо, что у нас обоих первый, — сказала она тихо. — Что мы учимся вместе. Он перехватил её руку, поцеловал ладонь — неуклюже, но так нежно, что у неё перехватило дыхание. Она улыбнулась и потянулась к нему снова. За окном догорал закат. За дверью стояла стража. А в палате двое взрослых людей впервые в жизни целовались — неуклюже, жадно, счастливо.