Ночной гость

Кот появился на подоконнике через пять дней после первой весточки. Сакура уже не вздрагивала от каждого шороха — научилась жить в этом промежутке между надеждой и реальностью. Работа, пациенты, отчёты. И вечера у окна. Он вошёл бесшумно, как и положено Анбу. В руках — знакомый зелёный свиток. — Сакура-сама, — Кот протянул ей руку. — От него. Она приняла, развернула. Почерк Какаши, письмо ещё короче: «Жив. Идём. Скоро». — Скоро — это когда? — спросила она, поднимая глаза. Кот чуть наклонил голову. — Не могу знать точно. Но отряд уже на подходе. Два-три дня. Сакура кивнула. Спрятала свиток в ящик стола — туда же, где лежал первый. — Спасибо, — сказала она тихо. Кот кивнул и исчез в окне. Сакура постояла, глядя на пустой подоконник. Потом улыбнулась и вернулась к работе. Два-три дня. Она выдержит. *** Три дня тянулись как три недели. Сакура считала часы. Утром — обход. Днём — операции. Вечером — отчёты. Ночью — окно. На третью ночь она уже не могла сидеть на месте. Ходила по кабинету, поправляла стопки бумаг, снова садилась, снова вставала. — Дура, — сказала она себе. — Успокойся. Раз идёт, значит придёт. Но сердце не слушалось. В час ночи тень мелькнула за окном. Сакура замерла. Не поверила. Окно открылось шире и он появился. Какаши сидел на подоконнике — уставший, грязный, с новой царапиной на скуле, в порванной водолазке без рукавов. Одна маска свернута на бок, вторая на месте. Катана за спиной. Живой. — Я вернулся, — сказал он тихо. Она не помнила, как бросилась к нему. Как вцепилась в его одежду. Как он подхватил её на руки, прижимая к себе. — Тише, — прошептал он куда-то в макушку. — Я здесь. Я вернулся. Она плакала в голос, уткнувшись ему в плечо. Он гладил её по голове, по спине, шептал что-то бессвязное, успокаивающее. — Четыре недели, — выдохнула она. — Четыре недели, ты... — Знаю. — Он прижал её крепче. — Прости. Она отстранилась, посмотрела на него. Провела пальцами по новой царапине, по тёмным кругам под глазами, по маске. — Можно? — спросила она шёпотом. Он замер. Потом чуть наклонил голову — тот жест, за которым она научилась видеть улыбку. Она сняла маску. Какаши не сопротивлялся. Смотрел на неё — уставшими, тёплыми, живыми глазами. — Я соскучилась, — сказала она. — Я тоже. Она потянулась к нему. Поцелуй был долгим. Совсем не похожим на первые два — неуклюжие, робкие, пробные. Этот был другим — глубоким, жадным, настоящим. Руки сами двигались — его пальцы в её волосах, её ладони на его лице, на щеках, на шее. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его прикосновения, его губы. Он был здесь. Рядом. Живой. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Я думала, сойду с ума, — прошептала она. — Каждую ночь сидела у окна. Каждую тень ловила. — Я чувствовал. — Он провёл большим пальцем по её щеке. Она снова прижалась к нему. Слушала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. — Какаши? — М? — Я так боялась, что ты не вернёшься. — Я всегда возвращаюсь. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила — и отнёс на диван. Опустил осторожно, сам сел рядом. — Ты устал, — сказала она. — Устал. — Ранен? — Пустяки. — Покажи. — Он покачал головой. — Завтра. Сейчас... просто дай посидеть с тобой. — Она кивнула. Придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Его рука обвила её талию, притягивая ещё ближе. В кабинете было тихо. За окном светила луна. На столе стояли две чашки — его и её, как всегда. — Какаши? — М? — Я хочу тебе кое-что сказать. — Он повернул голову, внимательно посмотрел на неё. Она глубоко вдохнула, сердце колотилось где-то в горле. — Я люблю тебя. Слова упали в тишину. Он замер. Смотрел на неё — долго, кажется прошла целая вечность. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? неверие? счастье? Она не понимала. Это были новые эмоции, которые она еще не научилась читать. — Сакура... — Я знаю, что мы знакомы не так долго. Знаю, что ты... что у тебя было много потерь. Знаю, что ты не привык к такому. — Она говорила быстро, боясь, что он перебьёт. — Но я люблю тебя. За всё это время, пока тебя не было, я поняла. Я не просто ждала — я жила этим. Мыслями о тебе. Он молчал. — Ты можешь ничего не отвечать, — добавила она тихо. — Я просто хотела, чтобы ты знал. Пауза. Потом его рука легла ей на щёку. Осторожно, почти невесомо. — Сакура. — М? — Я никогда... — Он запнулся. Сглотнул. — Я никогда не думал, что смогу снова. После всего, что было. После Обито. После Рин. Я думал, моя дорога — это одиночество. Она слушала, затаив дыхание. — А потом появилась ты. — Он провёл большим пальцем по её скуле. — Ты ворвалась в мою жизнь со своим чаем, своими свитками, своими вопросами про книгу. Ты не боялась. Не отворачивалась. Ты просто... была. — Какаши... — Дай договорить. — Он чуть наклонил голову. — Я не знаю, как это называется. Не знаю, умею ли я любить. Но когда я думал о тебе там, в той дыре, где мы были... я понимал одно: я хочу вернуться. К тебе. У неё защипало в глазах. — Я тоже тебя люблю, — сказал он тихо. — Кажется, впервые в жизни. Она не выдержала — потянулась к нему и поцеловала. Поцелуй был другим. Не жадным, не торопливым. Тёплым, долгим, обещающим. Его руки скользнули под её халат — осторожно, спрашивая разрешения. Она выдохнула ему в губы: — Да. Он прижал её ближе. Целовал шею, ключицу, плечи. Она запрокинула голову, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. Как мышцы в теле немеют. — Ты уверена? — прошептал он. — Я никогда не была так уверена. — Он навис сверху. — Сакура... — Не говори ничего. — Она приложила палец к его губам. — Просто будь со мной. Он кивнул и поцеловал. Потом был только он. Только его руки, его губы, его дыхание. Только его тело. Мир сузился до размеров этой комнаты, до старого дивана, до тепла, которое разливалось по телу волнами. Она забыла, как дышать. Забыла, как думать. Забыла все слова, которые знала. Осталось только чувство — огромное, всепоглощающее, правильное. Его пальцы касались её кожи, и каждое прикосновение отзывалось дрожью, мурашками, чем-то первобытным, что живёт в самой глубине. Она отвечала — робко, неумело, но честно, отдавая себя без остатка. Он был нежен. Удивительно, пугающе нежен для человека, чьи руки умели только убивать. Он касался её так, будто она была сделана из стекла, будто боялся разбить. А она не боялась. Впервые в жизни — не боялась абсолютно ничего. — Сакура... — выдохнул он, и в этом имени, произнесённом так, было всё: и боль прошлых лет, и надежда, и что-то такое, чему они еще не нашли названия. — Я тоже люблю тебя, — прошептала она. Он смотрел на неё сверху вниз — глаза в глаза, чёрный и красный, оба тёплые, оба живые, оба её. И в этом взгляде не осталось ничего от Капитана Анбу, от легенды, от человека, которого все боялись. Только он. Только Какаши. — Ты... Я... — Он запнулся, подбирая слова, и это было так трогательно, так неожиданно, что она улыбнулась. — Я знаю, — сказала она. Он не спросил, что она знает. Он продолжил осыпать ее тело поцелуями, такими долгожданными. Такими приятными им обоим. *** Утро наступило незаметно. Серый свет пробивался сквозь шторы, рисовал полосы на полу, на стенах, на их лицах. Сакура открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Рядом тихо дышал Какаши. Он спал. По-настоящему спал — расслабленный, без привычного напряжения в плечах, без готовности вскочить в любую секунду. Лицо было открыто — маска лежала где-то на полу, и она впервые могла разглядеть его таким, каким не видела никогда. Он был красив. Не той красивостью, о которой пишут в книгах, а своей, особенной — шрам через бровь, тени под глазами, резкие скулы со свежей ссадиной, твёрдая линия челюсти. Настоящий. Она протянула руку, осторожно коснулась его лица — провела пальцем по щеке, по ссадине, по шраму. Он открыл глаза. Мгновенно, как и положено шиноби. Но увидев её, расслабился. Улыбнулся — уголками губ, теми самыми, которые она теперь могла видеть. — Доброе утро, — прошептал он. — Доброе. — Ты как? — Хорошо. — Она помолчала. — Очень хорошо. Он притянул её ближе, поцеловал в лоб. — Я тоже. Они лежали молча, слушая дыхание друг друга, слушая, как за окном просыпается Коноха, как где-то далеко начинают свой день птицы, как жизнь идёт своим чередом. — Какаши? — М? — Ты жалеешь? Он приподнялся на локте, посмотрел на неё. Долго, внимательно, изучающе. Потом покачал головой. — Ни секунды. — Правда? — Сакура, — он взял её лицо в ладони, — я прожил долгую жизнь. Очень долгую. И почти всё в ней было — потерями, болью, одиночеством. А потом появилась ты. У неё защипало в глазах. — И теперь, лёжа здесь, с тобой, я впервые за много лет чувствую, что всё было не зря. Что я дожил до этого момента не просто так. — Он чуть наклонил голову. — Как я могу жалеть? Она не выдержала — сама потянулась к нему, поцеловала, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я так давно тебя люблю. — Я чувствую, всегда чувствовал — ответил он. Он улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему. — Какаши? — М? — Что теперь будет? Он задумался. Надолго. Потом сказал: — Не знаю. — Помолчал. — Но мы будем вместе. Это я знаю точно. Она улыбнулась.