Ночной гость

Он пришёл затемно на следующий день. Сакура не спала — лежала, глядя в потолок, и считала минуты. Знала, что сегодня он придёт прощаться. Тень скользнула в палату бесшумно, как всегда. Какаши замер на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте, потом шагнул к её кровати. В лунном свете, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, его фигура казалась почти призрачной — бесшумный, гибкий, опасный. И какой-то родной. — Не спишь? — тихо спросил он. — Жду. Он сел рядом. Матрас прогнулся под его весом, и она невольно качнулась к нему — всем телом, всей душой. В лунном свете она видела его лицо — уставшее, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи и тяжёлые мысли. Чёрная маска на месте, как всегда, но она уже научилась видеть его по глазам, по тому, как он держит голову, по едва уловимой линии губ, угадываемой под тканью. — Завтра утром уходим, — сказал он. — Знаю. В палате было тихо — только их мерное дыхание и где-то далеко, за стенами, шум ночной деревни, которая никогда не засыпает до конца. — Долго? — Не знаю. Неделя-две. Может, больше. Сакура кивнула. В горле стоял ком, который невозможно было сглотнуть. — Ты вернёшься? Он повернул голову, посмотрел на неё. В темноте его глаза блеснули, отражая лунный свет, и ей показалось, что в этом взгляде было всё — и обещание, и страх, и надежда, и что-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия. — Обещал же. — Я помню. Она села на кровати, поправила одеяло, стараясь не показывать, как дрожат руки. Он не отводил взгляда — смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту, каждую тень, каждый изгиб. — Сакура... — Не надо. — Она потянулась к нему. — Не говори ничего. Просто... Он замер на секунду — всего на секунду, будто не веря, что это происходит снова. И ответил. Это был второй поцелуй. Неуклюжий, как первый, но уже смелее, увереннее, теплее. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, и она прижалась ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как мир вокруг перестаёт существовать. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Тренируешься? — прошептала она, чувствуя, как губы сами складываются в улыбку. — Учусь, — ответил он, и в голосе его слышалась та особенная, тёплая нотка, которую она так полюбила. Она упёрлась лбом в его плечо, вдыхая знакомый запах — металл, ночной воздух. — Я буду ждать. — Знаю. — Каждый вечер буду смотреть в окно. — Я знаю. — И если ты не вернёшься... — Вернусь. — Он приподнял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Слышишь? Я вернусь. Чего бы это ни стоило. Она смотрела в его глаза — обычный и шаринган, оба тёплые, оба живые, оба её. В этом взгляде не осталось ничего от Капитана Анбу, от легенды, от человека, которого все боялись. Только он. Только Какаши. Он поцеловал её ещё раз — коротко, нежно, словно запечатывая клятву, словно оставляя частицу себя на её губах. — Мне пора. Она кивнула. Не отпускала его руку до последнего — держалась за пальцы, за тепло, за этот миг, который уже начал утекать, как вода сквозь пальцы. Он отпустил её руку — медленно, будто нехотя, будто тоже не хотел разрывать эту связь. Подошёл к двери. Замер в проходе и обернулся. Лунный свет обрисовал его силуэт, делая его почти нереальным. — Спи. Тебе нужно отдыхать. — И ты там спи, и ешь обязательно. И будь аккуратен. — Она улыбнулась сквозь слёзы, которых не замечала, которые текли по щекам, смешиваясь с этой странной, щемящей радостью. — Иди уже. Он кивнул. И исчез. Сакура еще долго сидела на кровати, глядя то на двери, то на окно. На колышущуюся от ветра штору, на полоску лунного света на полу. Потом встала, подошла к окну, открыла створку. Прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как оно остужает разгорячённую кожу. Где-то там, в ночи, уходил в свою тень человек, который обещал вернуться. — Я буду ждать, — шепнула она в темноту. — Сколько нужно. *** Утро началось с того, что Шизуне принесла завтрак и села на край кровати. — Отряд ушёл на рассвете, — сказала она, ставя поднос. Сакура кивнула, принимая чашку чая, хотя пить совсем не хотелось. — Ты как? — Нормально. — Сакура, ты врёшь. — Сакура усмехнулась, отводя взгляд. — Учусь у него. Шизуне помолчала, разглядывая её с тем особенным выражением, которое бывает только у старших сестёр — или у тех, кто ими стал за долгие годы. — Слушай... я хотела спросить. Только честно. — Что? — Сакура напряглась, чувствуя подвох. — Ты к нему... это серьёзно? — Сакура замерла. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень. Потом медленно выдохнула. — Не знаю, — сказала она честно. — Я никогда такого не чувствовала. Раньше, в академии, мне казалось, что я влюблена в мальчишек. Но это было... детство. Игра. А сейчас... Она замолчала, подбирая слова, которые могли бы объяснить то, что творилось у неё внутри. — Когда он рядом — мне спокойно. Даже если вокруг хаос. Когда его нет — я места себе не нахожу. Я жду. Каждый вечер. Каждую ночь. Я смотрю в окно и жду. Шизуне слушала молча, не перебивая, не комментируя. — Я боюсь, — прошептала Сакура, и в этом шёпоте было столько боли, что даже стены, казалось, сжались. — Боюсь, что он не вернётся. Боюсь, что вернётся — и всё изменится. Боюсь, что я для него просто... просто одна из. — А он? — Что он? — Он тебе говорил что-нибудь? Сакура вспомнила его взгляд. Тёплый, даже сквозь маску. Его руки, когда он её обнимал, — осторожные, но такие надёжные. Его шёпот: «Только тебя». — Говорил, — сказала она тихо. — Не словами. Но говорил. Шизуне вздохнула, и в этом вздохе смешалось всё — и понимание, и лёгкая грусть, и одобрение. — Знаешь, я много лет рядом с Цунаде-самой. Видела разное. И скажу тебе одно: если мужчина готов умереть за тебя — это серьёзно. А он был готов. Ты видела, что он сделал, когда на тебя напали? — Сакура кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Вот. — Шизуне встала, поправила халат. — А теперь вставай. Ждать можно и работая. *** Дни потянулись бесконечной чередой. Сакура работала. Оперировала, заполняла отчёты, ругалась с поставщиками, мирила споривших медсестёр, принимала новых пациентов. Мао и Иноуэ были рядом — молчаливые, надёжные, свои. Они не задавали вопросов, не лезли в душу, просто были — и этого оказывалось достаточно. Хину перевели в другой корпус. Под надзор. Она плакала, просила прощения, клялась, что не знала, кому передаёт записки. Сакура не стала её судить — просто попросила больше никогда не попадаться ей на глаза. Накамура сидел в тюрьме спецотряда, ожидая суда. Мори, узнав об аресте, побледнел и затих — видимо, молился всем богам, чтобы его имя не всплыло на допросах. А по вечерам Сакура возвращалась в свой кабинет, заваривала чай, ставила две кружки на стол и садилась у окна. Ждала. Первая неделя прошла в работе и надежде. Каждый шорох за окном заставлял сердце биться чаще. Каждая тень на стекле — замирать в ожидании. Но тени оказывались ветками, а шорохи — птицами. Вторая неделя принесла усталость и первые сомнения. «А вдруг не вернётся? Вдруг что-то пошло не так? Вдруг тот яд всё-таки...» — она гнала эти мысли, но они возвращались, как ночные кошмары, въедливые и липкие. Третья — стала испытанием. Сакура почти перестала спать. Работала до изнеможения, падала на диван и проваливалась в тяжёлый сон без сновидений. А по ночам сидела у окна и ждала. Отчёты Анбу приходили раз в несколько дней, но ни слова не было о нем. Об их миссии. Курьеры были разные и она никого не знала лично, чтобы попытаться спросить о нём. Шизуне молча подкладывала ей еду, которую Сакура забывала есть. Мао приносил отчёты, которые она подписывала не глядя. Иноуэ брал на себя операции, оставляя ей консультации. — Ты себя убьёшь, — сказала Шизуне в конце третьей недели. — Не убью. — Ты почти не ешь. Не спишь. Только работаешь и смотришь в окно. — Я скучаю по нему. — Я знаю. *** Четвёртая неделя началась с дождя. Сакура сидела в кабинете, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу, на размытые огни деревни за окном, на то, как мир растворяется в серой пелене. Заваривать чай не хотелось. Есть — тоже. Просто сидела и смотрела, думая о нём, о его обещании, о том, что где-то там, под этим же дождём, может быть, к ней идёт самый важный человек. В окне резко появился Анбу в маске кота. Тот самый, что провожал её тогда в штабе, что пришел сообщить о задержании Накамуры. Она заметила в его руках запечатанный свиток. Сакура вскочила так резко, что стул едва не упал, опрокинув стопку бумаг. — От него? Кот кивнул. Протянул свиток. Она развернула дрожащими пальцами — руки не слушались, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Почерк Какаши. Коротко. Без лишних слов, без объяснений. Просто факт. «Жив. Задерживаемся. Скоро буду». Сакура перечитала три раза. Четыре. Пять. Каждое слово впитывала в себя, как губка, боясь, что строчки исчезнут, сотрутся, растворятся в воздухе. Потом подняла глаза на Кота. — Когда? — Не могу знать, Сакура-сама. — В его голосе, приглушённом маской, слышалось что-то похожее на сочувствие. — Но раз прислал весточку, значит, живой. Значит, вернётся. Она выдохнула. Весь воздух, что задержала в лёгких, не замечая этого. — Спасибо. Кот чуть наклонил голову — тот самый жест, который у Какаши значил улыбку. А у него? — Я буду приносить, если что. Он просил передавать. — Спасибо, — повторила она, и это слово вмещало в себя всё: и благодарность, и надежду, и что-то ещё, слишком большое, чтобы выразить. Кот исчез в окне — бесшумно, как тень, как призрак, как и положено бойцу Анбу. Сакура осталась одна. С запиской в руках, с мокрыми щеками, с улыбкой, которую не могла сдержать. — Жив, — прошептала она. Она подошла к окну. Дождь стучал по подоконнику, холодные капли летели в лицо, но она не замечала. Смотрела в ночь, в темноту, за которой скрывался горизонт, за которым где-то там, далеко-далеко, шёл человек, который обещал вернуться. — Возвращайся, — сказала она в ночь, в дождь, в ветер. — Я жду. И она ждала.