Вскройся в кровь

Джек Уэллс — это атом, который вот-вот расщепится. Он ходит по комнате, и его шаги — это тиканье часов, которые отсчитывают последние минуты. Сигарета в его руке — это последний якорь, который держит его на земле. Он же бросил. Бросил, когда Мисти сказала, что это путь в никуда. Но сейчас никуда — это единственное место, где он хочет быть, потому что Ви там, в этом никуда, одна, с этими металлическими монстрами.  Мисти сидит за своей стойкой. Перед ней разложенные карты Таро. Она уже трижды делала расклад. Башня, которая рушится. Перевернутая звезда. Колесница, которая сама упала лицом в грязь. Она не говорит ему об этом. Не потому что боится — потому что слова сейчас бесполезны. Они как сигареты — только жгут, но не спасают. - Джек, — Мисти смотрит на него с той спокойной уверенностью, которая пугает его больше, чем если бы она закричала. — Ты ей не поможешь, если сойдёшь с ума. - А что я могу? — он оборачивается, и в его глазах — пустота. — Я здесь. Я сижу здесь, как кусок дерьма, а она там. С Мальстрёмом. Ты знаешь, что они делают с людьми? - Знаю. - Они их разбирают. Живыми, блять. На части. А потом продают эти части. - Джек. - А если бы Падре не позвонил и не сказал? А если бы Рохелио с Хосе их не увидели у башни? Надо было сразу ее искать, когда она не приехала в Посмертие. - Он мечется по комнате, и каждый его шаг — это удар по нервам Мисти. - Я был тогда охренеть как зол на нее! Думала она нас кинуть решила. Перепродать Болта. Или договорилась на стороне с другими наемниками. - Швыряет бычок на пол, и тот оставляет черную точку на паркете, который Мисти мыла с таким усердием вчера. - Carajo!  Мисти вздыхает и встаёт со стула. Она подходит к нему, и её шаги — это единственное, что не дрожит в этой комнате. Она кладёт руку на его плечо, и он дёргается, как от удара током. Кулаки сжаты так, что костяшки побелели, под ногтями — грязь и, может быть, кровь. Он не знает, чья. Мисти не говорит ни слова — просто стоит рядом, и её присутствие — это единственное, что мешает ему разнести эту комнату в щепки. - Прости, — шепчет он. — Прости, Мисти. Я не должен был на тебя...  - Всё хорошо. - Не хорошо. Ничего не хорошо. Раздался скрип двери и со стороны внутреннего двора показался риппер. Он зашел в Эзотерику, протирая руки спиртовой салфеткой.  - Что у вас тут происходит? - спрашивает он, и его голос — это скальпель, который режет тишину. - Я на сегодня закрылся, думал, зайду попрощаюсь.  Джек рассказывает. Слова падают как камни. Мальстрём. Нордсайд. Ви не выходит на связь уже двое суток. За это время можно разобрать человека на части, продать всё, что можно продать, и выбросить то, что нельзя. Виктор слушает, и его лицо — это операционная маска, под которой ничего не видно. Только напрягает мышцы челюсти. Когда Джек заканчивает, он медленно снимает очки, протирает их и надевает снова. - Паника ей сейчас не поможет, Джек, - хмурится риппер, скрещивая руки на груди. - Я спрошу у клиентов. Ко мне ходит один наемник, работающий в Нордсайде. Вакако надо тоже позвонить. Пусть кинет клич. - Да, уже звонил, - Уэллс снова начинает суетиться по небольшой комнате Эзотерики, сбивая ногами многочисленные статуэтки многорукого бога. - Сказала, что теперь понятно почему Декс так стремительно уехал из города. А еще сказала ждать и не подбрасывать масла в огонь.  - Мудрая женщина, - кивнул Виктор, достал сигарету и захватил губами фильтр. - Не будем истерить и срываться друг на друге кто виноват. Ви этого бы не хотела. - Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени? Виктор мотнул головой и прошел между ними на выход. Урмленд стрит — это рана, которая никогда не заживает. Неон пульсирует, как больная артерия. Лужи блестят и никогда здесь не высыхают, в них отражаются вывески, лица, чьи-то жизни. Где-то внизу грохочет поезд, и этот звук похож на то, как кто-то перемалывает кости. Где-то наверху пролетает дрон с рекламой, и его голос — это голос человека, который продаёт счастье за девять девяносто девять. А Виктор стоит, смотрит на этот ад. Когда дверь за ним захлопнулась, риппер чиркнул зажигалкой и затянулся. Дым жжет горло, легкие, душу. Внезапный кашель - сухой, рваный. Голова кружится, и только одна мысль бьется где-то под рёбрами: «Только бы живая. Только бы живая». Перед глазами пляшут искры и надо бы бросить курить, но не бросает. Потому что, если не курить - придется думать. А думать он боится. Проверяет пропущенные - пусто. Звонит ей - гудки. Гудки. Гудки. Автоответчик. Он набирает снова. Снова гудки. Бесконечные гудки. Она не берет. - Да блять, - Он смотрит на небо. Там нет звёзд. Только неон, только реклама, только грязь, которая поднимается от земли и никогда не опускается. Он думает о Ви. О её лице, о том, как она смеётся, когда думает, что никто не видит. О том, как она курит на ступеньках его клиники, и дым уходит в ночь, и на секунду кажется, что в этом городе ещё есть что-то живое. - Блять, Ви. Только бы живая, малыш. Остальное - похуй. Недокуренная сигарета летит в лужу, и он слышит этот звук — тихий, мерзкий, похожий на предсмертный выдох какой-то мелкой твари. Она шипит, корчится, гаснет, и всё, что от неё остаётся, — чёрный окурок, который будет плавать в этой жиже до утра, пока какой-нибудь бомж не выловит его, чтобы вытянуть последние миллиграммы никотина. Дым, который минуту назад был в его лёгких, теперь уходит в небо, под которым, как он надеется, вместе с ним всё еще существует та живая Ви.  Он возвращается внутрь. Не потому что хочет. Там его ждут. Будто это что-то значит. Будто само слово «ждут» может наполнить эту вонючую дыру смыслом, которого в ней никогда не было. Они будут сидеть, смотреть на дверь, будто она сейчас откроется и войдет та самая наёмница. Они будут сидеть и перекидываться пустыми фразами, которые должны звучать как поддержка, но на самом деле просто заполняют тишину, чтобы не слышать, как внутри у каждого что-то скрежещет. Потому что если замолчать — можно услышать, как город ломает очередную жизнь. И эта жизнь — Ви. А они — просто те, кто остался. Те, кого пока не перемололи. Темнота в подвале такая густая, что её можно резать ножом. Это для наемницы проблема, но не для оптики Мальстрем. Дум-Дум ведёт Ви вниз, и его рука на её плече — как стальной обруч. Стяжки уже не просто жгут на запястье - они въелись в мясо, и когда она делает очередной шаг вниз, боль отдается в плечах, в шее, в затылке. Ви ничего не видит, только чувствует, как под ногами хлюпает какая-то жижа, и воняет здесь так, что хочется вырвать. Ступени скользкие, она спотыкается, но он держит, не даёт упасть. Воняет какой-то химией так, что першит в горле, а гул серверов превалирует над “Тиннитус”.  В самом низу у дверей сидят двое. Это было понятно только по оптике, светящейся в темноте и звуку спуска балончика Черного кружева.  - О, Дум, - скалится один. - Неплохая мясная жопа. Поделишься, когда наиграешься? Второй ржёт. Дум-Дум не останавливается. Просто достаёт револьвер, стреляет тому в ногу, и тот валится на пол, хватаясь за вывороченный металл импланта коленки и рваное мясо икроножной мышцы. Вой, который он издаёт, — это звук, который Ви будет помнить долго. Кровь брызгает на стены, на ящики вокруг, на того второго, который сидит и смотрит на все это с открытым ртом.  - Следующий получит в голову, — спокойно так говорит Дум-Дум. Он тащит Ви дальше. Она спотыкается, но он её не отпускает. - Ты и правда псих, — говорит Ви. — Своих же калечишь. Ты бы ему еще член отстрелил.  - Он не свой, — отвечает Дум-Дум. — Он просто деталь. Детали можно заменить. А там, где член - давно уже имплант. Новички первым делом его меняют.  Они прошли через двери в просторную комнату. Посередине Ви увидела три нетраннерских кресла - старые, кожаные, с ремнями на подголовнике и подлокотниках. По углам и вдоль стен гудит бесчисленное количество серверов и их красные импульсы - единственное, что освещает это место. Воздух из-за этого плотный, густой, душный, липкий. Чуть поодаль парочка ванн со льдом, сделанные из бывших бытовых холодильников. В таких либо хранят органы, либо нетраннеры свои тела. Дум-Дум с легкостью освобождает ей руки с помощью ножа; стяжки давно уже перекрыли кровоток — пальцы онемели, стали чужими, не своими. - Сядь, — Дум-Дум толкает её к креслу. - Нет, блять, не сяду!  - Сиди смирно, принцесса. - Пошел ты! Она дёргается, как кошка, которую суют в мешок. Конечно, она дёргается — чёртов адреналин, чёртов инстинкт самосохранения, который отказывается понимать, что всё уже кончено, что она здесь не хозяйка своей жизни, а просто кусок мяса. Пытается ударить его ногой — смешно, жалко, бесполезно. Дум Дум перехватывает её, усаживает силой, и её руки — эти дрожащие, непослушные, предательские руки, которые еще пару дней назад крепко обхватывали ствол — пытаются оттолкнуть Мальстрем, но пальцы скользят по его теплой коже головы и холодному металлу плеч и она понимает, что это всё равно что пытаться сдвинуть стену головой. А он уже застёгивает ремень на её левом запястье. Кожа впивается в ссадины, и боль такая, будто он не ремень затягивает, а калёное железо прижигает. Свободной рукой Ви бьёт Дум Дума по лицу. Бьёт со всей дури, так, что у самой кулак начинает ныть. Он даже не вздрагивает, лишь ухмыляется. Хватает её за запястье, сжимает — и она слышит, как хрустят суставы. Застёгивает второй ремень. Потом, будто вспомнив что-то важное, застёгивает ремень на шее. - Что дальше, Дум? -Она пытается вырваться вперёд, но ремень на шее тут же впивается, перекрывает дыхание, и вместо слов получается кашель. Хриплый, утробный, как у новичка после пары шотов абсента. - Будешь вынимать импланты? Он наклоняется к ней. Его красные диоды — в паре сантиметров от её глаз, и она чувствует, как от него несёт металлом и этой сладкой, тошнотворной вонью «Чёрного кружева». Дымка стоит в воздухе, липкая, как пот на запёкшейся крови. Она смотрит в эти красные глаза и видит там только пустоту и, может быть, чуть-чуть интереса — как у кота, который ещё не решил, отрывать мышке лапки или съесть её целиком. - Тогда я отдал бы тебя Кайзеру, - Дум-Дум достает кабель. – Хочу тебя просканировать. Слушай, если бы я хотел тебя убить, ты бы уже отдыхала в одной из таких ванн, - Он кивнул в сторону льда. Давай ты будешь паинькой, принцесса? Сиди смирно. Поняла? Она кивает. Чего ещё делать? Ремень на шее держит её за горло, и любой лишний вдох может стать последним. Она кивает, и он тут же оттягивает её назад, за горло, и она чувствует, как кожа трется о кожу, как под ремнём выступает пот, и всё это зудит, жжёт, бесит, разъедает. - Хорошо, - криво улыбается Мальстрем. Ви понимает, что он, блядь, получает удовольствие от того, что она сидит и слушается, как натасканная сука. Он берёт её за затылок. Рука тяжёлая, пальцы холодные. Она ненавидит этот холод. Наклоняет её голову, как священник над прихожанкой, и она слышит, как шнур входит в разъём. Холодный металл скользит внутрь. Темнота наваливается на неё, и она понимает, что это даже не страшно. Страшно было ждать. А теперь всё. Конец. Титры. Спасибо за просмотр. И последнее, что она слышит, прежде чем провалиться, — его голос: — Я рядом. Она хочет засмеяться, закатывая глаза в темноту. Потому что в этом городе «рядом» — это не обещание, не утешение, не надежда. Это угроза. Это значит, что кто-то будет смотреть и наблюдать, чтобы не сбежала. Еще она хочет сказать, что «рядом» не бывает. Бывает только «внутри» или «снаружи». А «рядом» — это иллюзия, которую придумали люди, чтобы не чувствовать себя такими одинокими, когда они умирают.   Тело Ви обмякло, и Дум-Дум смотрит на Ви и видит, как её тело сдаётся. Морщинка между бровями — эта глубокая складка, которая делала её лицо жестким, зажатым как нерв, — разгладилась. Губы, ещё минуту назад сжатые в тонкую линию, готовую выплюнуть очередное оскорбление, приоткрылись, и она дышит глубоко, ровно, как человек, который наконец-то провалился в сон после долгой бессонницы. Только это не сон. Это его сканирование, его кабель в её затылке, его аппаратура, собранная из запчастей, украденных у корпораций и разграбленных клиник. Здесь нет анестезии. Есть только он, кресло с протертыми ремнями и ванн со льдом в углу. Она дышит глубоко, ровно, и иногда по её телу пробегает судорога — сканер задевает что-то, что отзывается болью, и она дёргается, но не просыпается. Не может проснуться. Потому что он не даёт. Дум-Дум знает, что здесь всё сделано не для курорта, а для пыток, выбивания информации и форсажа в сети. Если бы он хотел ей навредить, он бы это сделал. Он не хочет. Пока не хочет. Он смотрит на её лицо — разбитое, в запёкшейся крови, с синяками, которые уже начали менять цвет от багрового к жёлтому и зелёному. Пальцы дёргаются, плечи напрягаются, и она издаёт тихий, почти неслышный стон, который тут же затихает. Дум-Дум знает, что это неправильно. Что если бы у него было нормальное оборудование для обычного человека, ей бы не было больно. Но у него есть только это. И он всё равно это делает, потому что хочет знать, что у неё внутри. Хочет понять, с кем имеет дело. Хочет... Мысли текут медленно, вязко. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, и в голову лезут вещи, от которых он бы с удовольствием избавился. Неплохо бы её придержать. Не отдавать Ройсу, не давать другим членам банды, которые уже облизываются, глядя на неё. Оставить, пока она не оклемается или он не завершит начатое. Но в Мальстрёме так не бывает. Здесь всё — расходный материал. Здесь нет места слабости. Если он начнёт её защищать, начнутся вопросы. А вопросы здесь — это пули. Или хуже. Его начнут проверять. Сначала осторожно, потом всё наглее. Узнают, насколько ему не всё равно. А ему кажется не всё равно. Как минимум из-за животного интереса. Это он уже понял, и это бесит его больше, чем если бы она продолжала огрызаться и плеваться кровью. В Мальстрем не место таким мыслям.  Сзади раздаётся шорох. Дум-Дум оборачивается, рука на револьвере, но он не стреляет. Слишком легкие шаги, не ублюдки из его банды. С лестницы спускается девушка. Обычная. Слишком обычная для этого места. Почти без хрома, без красных диодов. Она идёт осторожно, ступая так, будто пол здесь может провалиться в любую секунду, и оглядывается на темноту, из которой только что вышла. В глазах — смесь страха и решимости. Такая сюда просто так не приходит. Такая приходит с причиной.   - Я присмотрю за ней, - говорит девушка, кивая на Ви. Голос у неё ровный, но в нём слышится вибрация — та самая, когда человек делает над собой усилие. Видно, что она не частая гостья у Мальстрем. - Заодно кровь уберу, умою. - Присмотришь, сука? — Дум-Дум встаёт, подходит к ней, и она не отступает, хотя должна бы. Он хватает её за плечо, толкает спиной к серверной стойке. Металл горячий — серверы работают на полную, охлаждение здесь хреновое, и стойка дышит жаром, как раскалённая печь. Девушка шипит, когда лопатки касаются железа. Пытается податься вперед, но Дум ее держит.  - Мне нет до нее дела, - голос срывается от боли. - У нас с Ройсом сделка. Она туда не входит. - Я знаю, что туда входит, а что выходит, - Дум-Дум усмехается, и в этой усмешке нет ничего весёлого. Он чувствует, как она дрожит, и это приносит ему странное удовлетворение. - С тебя же все началось и с твоей подружки. Почему именно Мальстрем, блять? -Не твое дело. -Не мое? Он отпускает её плечо, но не отступает. Медленно, смакуя каждое движение, достаёт револьвер. Она смотрит на оружие, и в её глазах мелькает животный ужас. Дум приставляет дуло к её животу. Девушка замирает, и он видит, как бешено бьётся жилка у неё на шее. Он ведёт стволом вверх — медленно, очень медленно, от низа живота к левой груди, задирая короткий топ, очерчивая контур тела, и на губах его играет улыбка. Это не угроза. Это издевательство. Дум Дум смотрит, как она дышит, как грудь поднимается и опускается, как в глазах мелькает ужас, смешанный с отвращением, и ему нравится это чувство — держать чью-то жизнь на конце его ствола. Он наклонился к ее уху, почти касаясь губами. - Слушай сюда, — говорит он, и голос его становится тихим, почти перешел на шёпот. — Один повод. Один. И я отдам тебя самым безумным ублюдкам в этой банде. Тем, кто любит живое, мягкое мясо. Которые будут тебя… развлекать. Долго. Поочередно. Пока ты не сдохнешь. Или пока не перестанешь быть мягкой. Поняла? Он смотрит на неё, и девушка сглатывает. Комок в горле двигается медленно, и она кивает, не в силах вымолвить ни слова. Её глаза блестят — то ли от боли, то ли от слёз, которые она сдерживает, то ли от жара, который всё ещё жжёт спину. Дум-Дум держит ствол у её груди ещё секунду, другую, потом медленно убирает револьвер. - Вот и хорошо, - Он медлит. Потом ухмыляется и своим языком ведет от уголка губ вверх по щеке девушки, от чего та морщится и теперь чувствует его запах на своей коже. Он знает, что ей особенно это неприятно. Делает шаг назад. - Если что-то случится - я узнаю, будь уверенна. Это моя игрушка. Пока что. Он оборачивается к Ви. Она всё ещё в оцепенении, лицо спокойное, беззащитное. Кабель в её затылке мигает красным в такт её сердцебиению. Он смотрит на неё долго, слишком долго, и в голове проносится мысль, которую он тут же отгоняет. Не время. Не место. Не для него. Дум Дум идёт к лестнице, и его шаги гулко отдаются в бетонных стенах. У ступеней останавливается, но не оборачивается. Слышит, как девушка переводит дыхание, как одергивает свою одежду, когда она отходит от горячей стойки. Слышит тихий стон Ви — очередная судорога пробегает по её телу. Мысли лезут и лезут в голову, и от этого его трясет. Машина, которая большую часть своей жизни привыкшая убивать и издеваться, теперь почему-то решила сохранить жизнь неизвестной наемницы. Зачем он вообще ввязался в это дерьмо?