Lycoris

      Тонкий луч солнца пробивается сквозь щель в шторах, разрезая полумрак и подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. В доме стоит тишина, лишь откуда-то издалека доносится ленивое пение птиц и лёгкий шелест ветра.       Уилл медленно открывает глаза, но первым его встречает не свет, а тяжесть руки на талии и жар, исходящий от спящего рядом человека. Кожа всё ещё кажется слишком чувствительной, остро реагируя на каждое прикосновение.       Подавив протяжный зевок, он осторожно поворачивается на спину и сквозь полудрёму окидывает взглядом светлую спальню. Скользит по полкам с книгами, небольшому столу и окну напротив, пока не цепляется за фигуру спящего рядом. На губах на мгновение расцветает довольная ухмылка. Это повторилось. Снова.       Он почти невесомо проводит кончиками пальцев по чужой руке, все ещё по-хозяйски обнимающей его, и тихо выдыхает. Вчера всё казалось сладостным и чертовски правильным, но сейчас внутри оседает мутный осадок.       «И зачем мне это всё?» — проносится в голове, пока горький привкус разочарования растекается во рту.       Уилл медленно проводит ладонями по лицу, окончательно прогоняя сон. Он осторожно выпутывается из объятий, стараясь не потревожить хозяина дома. Спешно собирает разбросанные по полу вещи и скрывается в ванной.       Под холодным светом ламп его взгляд натыкается на отражение: на шее отчётливо выделяются несколько багровых меток, отчего Уилл раздражённо закатывает глаза.       — Просил же так больше не делать, — бормочет он себе под нос, касаясь пальцами пятен, надеясь, что они исчезнут. Но из зеркала на него по-прежнему смотрит человек, который снова нарушил все обещания.       Умывшись, он быстро одевается и выскальзывает из дома. На улице его встречает бодрящая прохлада весны — она моментально смывает остатки сна и тяжесть. Уилл глубоко вдыхает, чувствуя, как свежий воздух вытесняет из лёгких запах чужого парфюма. Недолго думая, он направляется к ближайшему автомату: глухое гудение техники и аромат кофейного зерна помогают окончательно прийти в себя.       Он берёт кофе и простой сэндвич в бумажной обёртке. Конечно, вместо этого он мог бы сейчас получить восхитительный домашний завтрак и порцию ленивой утренней ласки, но одиночество кажется ему куда более необходимым.       Байерс находит пустую скамью в глубине парка, среди едва проклюнувшейся зелени, и расслабленно выдыхает, подставляя лицо мягкому солнцу. Тепло бумажного стакана приятно греет ладони сквозь тонкие стенки. Этот неспешный завтрак наедине с собой успокаивает.       В кармане пальто настойчиво вибрирует телефон. Уилл достаёт его и щурится от количества уведомлений за утро: сообщения от мамы и Джонатана. Они заваливают его вопросами о делах, присылают фото и зовут встретиться. От этого простого внимания в груди разливается живое тепло, окончательно вытесняя утреннюю горечь.       В свои двадцать пять Уилл привык, что его жизнь пахнет льняным маслом и крепким кофе. Работа в галерее выматывает, но здесь всё подчинено правилам, которых так не хватает за пределами этих стен. Пока он настраивает софиты, хаос в его собственных мыслях затихает, выстраиваясь в чёткую композицию.       Впереди важная выставка, и подготовка съедает всё время. Уилл достаёт блокнот, пытаясь зафиксировать в наброске лёгкость весеннего утра. Для него сейчас это единственный способ не дать мыслям окончательно разлететься в разные стороны.       Дорога до галереи занимает пять минут. Уилл открывает дверь своим ключом, и его встречает привычный запах: смесь красок, дерева и растворителя. Включает точечные лампы, которые мягко загораются над картинами. После тянется к колонке, и из динамиков льётся музыка из плейлиста, который он собирал для утреннего одиночества. На складе он некоторое время перебирает картины, проводит ладонью по шершавой поверхности холста, подолгу всматривается в некоторые из них.        Чуть позже приходят коллеги, которым он отвечает на приветствия механической улыбкой, допивая остывший кофе. Ближе к полудню приходят посетители, и гул голосов наполняет залы: кто-то громко восхищается, кто-то критикует шёпотом.        Уилл прячется от лишней суеты в небольшой мастерской и опускается на мягкий диван. Поскольку работы сегодня немного, позволяет себе эту роскошь — побыть здесь в тишине. Достаёт из сумки свой скетчбук и карандаши. На секунду, глядя на утренний набросок, он останавливается, обдумывая саму идею, и начинает. Штрих, ещё один, и линии постепенно собираются в композицию — пока смутную, но уже живую.        Музыка в наушниках окончательно отрезает его от реальности. Он не слышит даже, как открывается дверь мастерской. Поэтому, когда ладонь ощутимо ложится на плечо, Уилл вздрагивает всем телом.       Он рывком выдёргивает наушник и оборачивается, встречаясь взглядом с тем, кого меньше всего ожидал увидеть здесь сегодня. Шумный, рваный выдох срывается с губ прежде, чем он успевает взять себя в руки:       — Опять ты.       — Если бы ты не сбежал с нашего завтрака, это было бы не «опять», а «всё ещё», — голос вибрирует у самого уха Уилла. Крепкие руки обхватывают со спины, по-хозяйски притягивая к себе. Тёплое дыхание обжигает шею. — Я, знаешь ли, долго продумывал наш завтрак.       Уилл лишь усмехается, но ничего не отвечает. Вместо этого откидывается назад, устраиваясь удобнее на чужой груди. Позволяет чужим ладоням сомкнуться на своей талии, а подбородку — устроиться на плече.       Байерс ловит себя на том, что это прикосновение — до дрожи знакомое — стирает всё желание сбежать. В этих объятиях есть что-то, отчего внутри разливается запретное тепло и одновременно — щемящая нежность, которую он так старательно прячет даже от самого себя.       Уилл чуть поворачивает голову, и его взгляд невольно скользит по точёному профилю, задерживаясь на каждой детали. Светлые, безумно мягкие волнистые волосы, половина которых собрана в аккуратный пучок. Высокий лоб. Голубые глаза, что сосредоточенно вглядываются в эскизы, и слегка прикушенная нижняя губа. Байерс замечал эту привычку сотню раз, но сейчас снова не может отвести взгляд, пойманный в ловушку этой странной, почти пугающей внимательности.       Он знает: сейчас начнётся разнос. Генри всегда безжалостен, когда дело касается искусства. Но Уилл больше не пытается спрятать эскизы, как делал это раньше — в те времена, когда чужая критика казалась проклятьем, а не помощью. Теперь он уверен: иногда мнение со стороны необходимо, чтобы найти правильное направление.       Он молчит, позволяя рассматривать рисунки, и чувствует, как согревается в этих руках. Хочется откинуть голову назад, закрыть глаза и просто быть. Но вместо этого он тоже смотрит на эскизы — будто впервые.       — Ты пытаешься выдавить из себя то, что тебе не свойственно, — голос Генри звучит без намёка на осуждение, скорее как констатация факта. Он выпускает Уилла из объятий и садится рядом. — Чувствуешь ли ты лёгкость на самом деле? — он осторожно поправляет его прядь волос. — Не стоит выносить в свои работы то, чего нет внутри.       Уилл морщится и упрямо скрещивает руки на груди. Внутри всё вспыхивает желанием возразить, найти хоть одну зацепку и доказать, что тот ошибается, но слова застревают в горле. Чем дольше он смотрит на эскиз, тем отчётливее видит фальшь в собственных линиях. Раздражение от этой очевидной правоты колет где-то под рёбрами — Генри снова попал в самую цель.       — Твоя способность портить момент своей правотой — это просто талант, — наконец бросает он, пытаясь сохранить лицо.       Генри усмехается — легко, беззлобно, но ничего не отвечает. Вместо этого просто смотрит: долго, изучающе, будто видит мысли, которые Уилл прячет даже от себя.       Этот взгляд выводит из себя ещё сильнее. Уилл уже открывает рот, чтобы очередной колкостью разрядить обстановку, но Генри опережает:       — Знаешь, есть одно место, которое может помочь тебе найти вдохновение, — он говорит как бы невзначай, костяшки его пальцев легко касаются щеки Уилла. — Ты свободен в пятницу?        Он задумывается. С одной стороны — хороший повод развеяться. Генри умеет находить места, которые потом отзываются в его работах чем-то новым и живым. Их случайные вылазки всегда открывают в Уилле то, что он сам не мог долгое время сформулировать. С другой стороны — мама и брат. Они ждут. Он обещал приехать в пятницу, провести время с ними. Мысль о том, что придётся снова лгать или переносить встречу, отдаётся где-то под ложечкой неприятным холодком.       «Они же поймут, если я перенесу встречу?» — Уилл кривится от собственного вопроса, не замечая, как покусывает губу.       И кому он пытается врать? Он знал свой ответ с самого начала, ещё до того, как Генри закончил фразу.       Сколько бы Уилл ни выстраивал в голове логичные цепочки, сколько бы ни повторял себе «в этот раз просто поедем смотреть на звёзды» или «сегодня только разговор и кофе» — стоит только почувствовать эти руки на себе, услышать горячий шёпот у самого уха, ощутить чужие губы где-то на шее, за ухом, на плече — и вся его логика рассыпается.       — Да, — Уилл заторможенно кивает, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Напишешь, куда и во сколько пойдём.       Генри довольно улыбается и нежно целует его в губы. В то же мгновение раздаётся звонок. Крил мгновенно меняется в лице — мягкость исчезает, уступая место сосредоточенности. Он отходит к окну, прижимая телефон к уху. Уилл не вслушивается в обрывки фраз о выставках и художниках, но его взгляд намертво прикипает к этой фигуре в свете окна.       Свет падает на светлые волосы, делая их почти прозрачными по краям. Генри жестикулирует свободной рукой, что-то объясняя, и Уилл ловит себя на том, что следит за каждым движением как загипнотизированный. Внутри — ворох мыслей, от которого хочется тряхнуть головой, чтобы разогнать их окончательно.       Зачем он согласился? Зачем снова идёт на это, зная, чем закончится вечер? Зная, что утром вернётся тошнота и усталость, и это липкое чувство «я снова позволил себе слабость». Зная, что будет корить себя, обещать, что это последний раз, и снова сорвётся.       Вместе с этим его охватывает внезапный трепет в груди. Это дурацкое, неуместное желание быть чуточку ближе. Подойти, прижаться, уткнуться носом куда-то между лопаток и просто стоять, слушая, как вибрирует чужой голос сквозь ткань рубашки. И одновременно — желание оттолкнуть. Спрятаться так далеко, чтобы эти руки больше никогда не дотянулись.       «И чем я только думаю?» — мысленно бормочет Уилл, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. Он в ловушке. И кажется, уже не хочет из неё выбираться.       Генри продолжает что-то негромко объяснять в трубку, неспешно расхаживая у окна. Его силуэт в лучах полуденного солнца кажется почти нереальным. Телефон Уилла настойчиво вибрирует неподалёку. Один взгляд на экран — и пульс учащается.

Mike

      Слушай, я тут застрял в центре, Хоппер попросил забрать чертежи. Ты ещё в галерее? Может, перехватим по сэндвичу в том кафе за углом? Сто лет тебя не видел, соскучился.       Уилла прошибает холодный пот. Он переводит взгляд на Генри, который как раз заканчивает разговор и оборачивается с мягкой улыбкой. Тот делает шаг навстречу; его ладонь тянется к Уиллу, а пальцы готовы запутаться в волосах, чтобы нежно притянуть его для поцелуя.       Ещё минуту назад Уилл бы подался навстречу. Но сейчас, когда пальцы Генри едва касаются кожи, его будто бьёт током. Он резко, почти грубо отстраняется, вставая с дивана и задевая плечом подрамник. Тот негромко ударяется о стену, нарушая тишину мастерской.       — Не надо, — голос Уилла звучит надтреснуто.       Рука Генри зависает в воздухе, а с его губ срывается усмешка. В голубых глазах вспыхивает опасный огонёк — он слишком быстро замечает зажатый в руке телефон.       — Что-то изменилось за последние пять минут? — в голосе Генри появляется колкость. Он приподнимает бровь, глядя на Уилла с любопытством. — Снова спешишь к семье?       — Да. Обещал помочь Джонатану, — лжёт Уилл, и эта ложь оседает на языке едкой горечью. — Увидимся.       Уилл почти бежит к выходу, кожей чувствуя, как взгляд Генри впивается ему в лопатки. Он проносится через залы галереи, не видя лиц, и едва не сбивает посетителя у дверей. Только на улице, когда весенний ветер бьёт в лицо, он позволяет себе сделать первый настоящий выдох.       Здесь воздух совсем другой — он пахнет пылью и настоящим городом. Уилл идёт быстро, почти не разбирая дороги, пока не упирается взглядом в знакомую фигуру. Майк стоит у входа, прислонившись к кирпичной стене, в своей вечной дурацкой куртке, взъерошенный и абсолютно умиротворённый. Когда он замечает Уилла, его лицо озаряется такой искренней, широкой улыбкой, что на мгновение перехватывает дыхание.       — Привет! — Майк делает шаг навстречу и хлопает его по плечу, тут же притягивая в короткое, крепкое объятие. — Ну ты и выглядишь, Уилл. Будто привидение увидел. Идём внутрь? Я умираю с голоду.       Уилл кивает, не в силах выдавить ни слова. Он послушно идёт следом за Майком, чувствуя, как багровые отметины на его шее под воротником начинают гореть, словно клеймо.       Внутри кафе душно, пахнет подгоревшим маслом и дешёвым освежителем воздуха. Он садится на потёртый диван, чувствуя, как пружины жалобно скрипят под его весом. Майк усаживается напротив и сразу начинает что-то увлечённо искать в меню, попутно пересказывая последние новости. Его голос звучит бодро, уверенно, и Уилл ловит себя на том, что просто смотрит на его губы, не в силах сосредоточиться на смысле слов.       — …в общем, Хоппер в бешенстве от этих новых постановлений, представляешь? — Майк наконец вскидывает голову и замирает, наткнувшись на отсутствующий взгляд. — Эй, ты вообще здесь? Уилл?       Уилл вздрагивает, поспешно натягивая воротник водолазки выше. Ему кажется, что Майк сейчас увидит всё: и засосы, и ложь, и страх, который он притащил сюда из мастерской.       — Да, прости. Просто… на работе завал. Генри на взводе из-за выставки, — Уилл произносит это имя, и оно ощущается на языке лёгкой горечью.       — Этот твой Генри… — Майк усмехается и качает головй, возвращаясь к меню. — Иногда мне кажется, что он видит людей как экспонаты, а не как живых существ. Тебе бы поменьше проводить с ним времени в этой его стерильной коробке.       — Он просто… перфекционист, — Уилл выдавливает улыбку, которая кажется ему самому кривой.       — Он просто зануда, — отрезает Майк, махая официанту. — Давай закажем по самому огромному бургеру. Тебе нужно прийти в себя, а то ты выглядишь так, будто тебя только что допрашивали с пристрастием.       Майк смеётся, и этот смех — искренний, лёгкий — бьёт Уилла под дых. Он смотрит на привычно взъерошенные волосы, на кофейное пятно на рукаве куртки и чувствует, как в груди разливается знакомое тепло. Он соскучился по этой лёгкости и ясности.       Уилл делает глубокий вдох и заставляет себя улыбнуться. Он подхватывает тон Майка, пересказывает забавные истории за последнее время, изо всех сил стараясь казаться тем, кого все привыкли видеть. Он ни за что и никому не признается в связи с Генри — это что-то слишком сокровенное, личное и тёмное.       Для Уилла эти взаимоотношения не были чем-то однозначно плохим или хорошим. Генри вытягивал на свет тени, которые Уилл годами прятал. С ним всё было на грани фола, и эта острота пугала и манила одновременно. Но от собственного лицемерия к горлу подступает едкая тошнота.       За неспешным обедом пролетает час. Майк снова куда-то спешит; он коротко прощается, на ходу договариваясь о новой встрече, и Уилл на автомате соглашается.       Оставшись один, Уилл выходит из кафе и тут же прислоняется спиной к холодной кирпичной стене. Шумный, рваный выдох вырывается из груди вместе с облаком пара. Он нервно нащупывает в кармане пачку и чиркает зажигалкой.       Горький табак на мгновение перебивает вкус лжи, оставшийся после разговора с Майком, но не может заглушить тихий голос внутри. Голос, который неумолимо напоминает: скоро он снова вернётся к своей тени.