Sympathy is a knife

В начальной школе Кингс-Линна в этот день стоял особый гул. Десятки школьников – мальчики и девочки – корпели над своими рисунками. Тема была проста как мир – каким животным вы восхищаетесь, либо даже ассоциируете себя с ним. Когда учительница, добрая, но достаточно безвкусно одетая, пошла по рядам посмотреть результаты творений – она чуть подольше остановилась у парты Джорджа. Пока у остальных на листах оживали львы, или тигры, или вольные, безумной красоты птицы, у юного Расселла картина была другой. Он полностью был погружён в процесс, растушёвывая простым карандашом и пальцем нос зверька. Миссис Элизабет Кетенсон положила руки на колени и чуть склонилась над партой. Её высокая тень накрыла и соседа по парте, который дорисовывал шевелюру своему льву. — Почему лиса, Джордж? — Потому что лиса хитрее всех. И в сказках, и в жизни. Лис умнее льва, хоть и намного меньше, миссис Кетенсон. Умеет путать следы, охотиться и не прячется за стаей, как некоторые хищники. — Джордж явно намекнул на соседа по парте – Кита. — Лев — царь зверей! — с обидой отозвался Кит, кладя карандаш на стол. — И он не тупой, он просто умеет дружить! — Может, мы нарисуем льва и лису вместе? У нас они будут дружить, — предлагает Элизабет, чтобы выкрутиться из конфликта двух юных мальчишек. — НЕТ! — одновременно говорят дети, недовольные таким предложением. — Хорошо, хорошо, продолжайте рисовать. Но Джордж, больше не обзывай творчество Кита. — Я сказал правду. Правда иногда обижает людей, — лениво тянет Джордж, будто он здесь учитель, а сорокалетняя Элизабет ничего не понимает в психологии хищников. Поправив жемчуг на шее, учительница наконец-то отходит от их парты. Взяв телефон со стола, она пишет Алисон Расселл, маме Джорджа. А маленький Джордж Расселл смотрит на свою лису как на произведение искусства. И когда дети прикрепляют рисунки на доску с помощью магнитов, Джордж вешает рисунок выше всех, благодаря собственному росту.

***

Джордж заступил на ночное дежурство. В ординаторской его уже ждал Макс, скрестив руки на груди. От былой прямоты не осталось ничего. Только пристальное наблюдение, глаза в глаза. Расселл взгляда не отводил, продолжая стоять, заставляя Макса, сидящего в кресле, задирать голову. — Пожалуйста. Расскажи, — чеканит Макс, и на мгновение у Джорджа сбивается дыхание. Перед глазами проносится Лондон, красно-белая табличка в Уайтчепеле, которая последние три месяца напоминала Джорджу о неправильном выборе: заключённый вместо наставника, который учил Джорджа не дрожать на операциях. — Я не угодил богатым людям, и меня сделали козлом отпущения. Финансирование урезали именно моему отделению. Через меня проходили сотни людей, и некоторым, чтобы жить, просто не доставалось оборудования. Я не мог это терпеть, а глава клиники просто разводил руками и говорил, что в рабочих районах всегда кризис. Видимо, я счастливчик, который усилил этот кризис. Бросил тонущий корабль. Ресницы слегка дрогнули, а в больших голубых глазах было столько вины, что Ферстаппен не рискнул лишний раз двинуться, вцепившись пальцами в подлокотники кресла до хруста костяшек. Макс перевёл взгляд на пол, давая Джорджу собраться с мыслями. А хирург в это время сверлил взглядом лампу, пытаясь вызвать подобие слёз. «Правда будет неудобна всем», — оправдывает себя Джордж и наконец-то садится на диван. — Ты, наверно, сейчас ужасного мнения обо мне, — говорит Джордж, и со стороны кажется, что он сам себе подписывает аутодафе. Его голос чуть дрожит, а веки смыкаются, заставляя одну ненастоящую слезу скатиться до середины щеки. Только проблема в том, что, когда Джордж закрывает лицо ледяными ладонями, в уголке губ складывается лёгкий, довольный оскал. Макс присаживается рядом. Не вторгаясь в пространство Расселла. — Ты говорил с кем-то об этом? Друзья, коллеги… Может, твой наставник? — Последнее, — отрывает от сердца Джордж и правда съёживается. Боль до сих пор настолько наполнена до краёв, что слово «наставник» ощущается, как если бы на горло встали ботинком. Технически, первая за вечер абсолютно пугающая, правдивая деталь. Пусть Джордж и не говорил с учителем, но, когда тот умирал от бездействия, он понял, какой выбор сделал его хирург, вчерашний интерн с идеальными швами на операциях. — Наставник? Если не трудно… скажи, как он отреагировал на твой уход из больницы? «Летально, он отреагировал», — думает Джордж, закусывая нижнюю губу до крови. — Возможно, он бы поступил так же, — отвечает Джордж, хрустя длинными изящными пальцами, чтобы хотя бы на мгновение себя занять и успокоить. — Возможно? — эхом повторяет слово Расселла Макс и чуть хмурит брови. — Он не дал тебе чёткого ответа? — Он не дал мне ответа, но поставил очень жирную точку в моём решении. Только это была не точка, а крест. За те девяносто дней на него обрушилось столько обвиняющих взглядов и неискренних улыбок, что, переживая тот ужас от всеобщего молчания, хотелось просто захлопнуть дверь навсегда. А отец… Впрочем, об этом позже. Макс невесело качает головой. — Ты философ, Джордж. — Больше реалист. Следующие пять минут проходят в молчании. Оба врача смотрят на выключенную плазму, где отражаются два разных состояния. Плечи Макса немного расслабляются. То давление, что он пытался оказывать, теперь горько отзывается в голове неприятным постукиванием. А Джордж чувствует такую резкую усталость, что даже забывает о том, что, возможно, именно Макс слил видео Себастьяну в поисках железных доказательств неуравновешенности хирурга. Голова тяжело свисает в сторону, а руки сжаты в такой крепкий замок, что не расцепить. Когда эти ничтожные пять минут истекают, Макс встаёт. — Мне пора домой. Спасибо за этот разговор. Только когда дверь за Максом закрывается, Джордж делает глубокий судорожный вдох, будто наконец-то выныривает из воды.