Наказание без преступления

17 марта, 10:02 Малфой-мэнор Джинни влетела в холл Мэнора, готовая к бою. Палочка наготове, глаза горят, волосы развеваются — настоящая воительница. Но когда она увидела Гермиону, боевой запал угас. Гермиона стояла у лестницы, держа за руку Скорпиуса. Спокойная, умиротворённая, с лёгкой улыбкой на лице. Рядом с ней стоял Драко Малфой — и Джинни готова была поклясться, что он смотрит на Гермиону с такой нежностью, какой не видела даже у Гарри. — Джинни, — Гермиона шагнула к ней. — Я знала, что ты придёшь. — Гермиона... что происходит? — Джинни переводила взгляд с подруги на Малфоя. — Ты... ты в порядке? — В полном. — Гермиона взяла её за руку. — Пойдём, поговорим. Наедине. Они ушли в гостиную. Драко остался в холле со Скорпиусом, который тут же потребовал строить башню. Через час Джинни вышла из гостиной. Лицо её было белым как мел. — Джинни? — Гарри, дежуривший у камина в Норе, появился через минуту после её патронуса. — Что случилось? — Она... — Джинни опустилась на ступеньку лестницы, потому что ноги отказывались держать. — Она любит его, Гарри. Четыре года. Они вместе четыре года. Гарри застыл. — Что? — Скорпиус — его сын. Не Рона. Скорпиус — сын Малфоя. И все эти годы... — Но как? Где? Когда? — Её кабинет в Министерстве. Дорогие отели. В мэноре. — Джинни обхватила голову руками. — Она говорит, что Рон перестал её замечать. Что он только играл и пил. Что она задыхалась. А Малфой... Малфой был рядом. Гарри молчал долгую минуту. — И что теперь? — спросил он наконец. — Она остаётся с ним. Говорит, что это её шанс на счастье. Что Рон сам всё разрушил. Что она устала быть несчастной. — А Роуз? — Роуз в шоке. Ненавидит всех. Особенно Малфоя. — А ты? — Гарри посмотрел на жену. — Что ты чувствуешь? Джинни подняла на него глаза. В них блестели слёзы. — Я зла на Рона. Безумно зла. Он довёл её до этого. — Она всхлипнула. — Но я и на неё зла. Почему она не сказала мне? Почему не попросила помощи? Я бы поговорила с Роном, я бы... — Джинни, — мягко сказал Гарри, садясь рядом, — с Роном невозможно говорить. Ты сама знаешь. Он упёртый, как сто ослов. — Знаю. — Джинни вытерла слёзы. — Но всё равно больно. Очень больно. Наша компания разваливается. Гермиона уходит к Малфою. Рон... — Рон сам виноват. — Я знаю. — Она вздохнула. — Но легче от этого не становится. 17 марта, 11:49 Нора — ЧЕТЫРЕ ГОДА?! Молли схватилась за сердце. Артур побледнел так, что его веснушки стали заметнее. Джордж присвистнул. А Перси, случайно зашедший проведать родителей, выронил министерский отчёт. — Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Артур, — что Скорпиус... не наш внук? — Нет, папа, — тихо сказала Джинни. — Он Малфой. По крови. Молли покачнулась. Артур подхватил её. — Я растила чужого ребёнка? — прошептала она. — Я нянчила его, кормила, любила... а он чужой? — Мама, — Джордж шагнул к ней, — Скорпиус не чужой. Он ребёнок. Он ни в чем не виноват. — Я знаю, — Молли разрыдалась. — Я знаю, что не виноват. Но почему? Почему она нам не сказала? Мы бы поняли... мы бы... — Поняли бы? — Перси, обычно сдержанный, вдруг заговорил жёстко. — Мама, ты бы убила её на месте, если бы узнала, что она родила от Малфоя. Да и сейчас ты не в восторге. Молли промолчала. Потому что Перси был прав. — Что теперь будет? — спросил Артур. — С Роуз? С Роном? — Рон пока ничего не знает, — ответила Джинни. — Он будет в бешенстве, когда узнает, что Скорпиус не его сын. — И будет ему поделом, — буркнул Джордж. — Джордж! — Молли возмутилась. — А что, мама? Он проиграл жену в карты. Он довёл её до измены. Он растил чужого сына и даже не заметил. Кто тут главный злодей? Точно не Гермиона. — Она изменяла! — Она искала любви, которой не получала от твоего сына! — Джордж тоже повысил голос. — Я не оправдываю измену, мама. Но я понимаю её. Рон последние годы был просто ужасен. Мы все это видели, но молчали. Потому что он наш брат. А теперь пожинаем плоды. В комнате воцарилась тишина. — Что будем делать? — спросил Перси практично. — Ничего, — ответил Гарри, до сих пор молчавший в углу. — Это их жизнь. Мы не имеем права лезть. — Но Роуз... — Роуз будет жить с матерью. Это правильно. Рон сейчас не в состоянии заботиться о ребёнке. — А Малфой? — Молли содрогнулась. — Он будет растить наших внуков? — Наших? — Джордж усмехнулся. — Скорпиус не наш. Только Роуз — наполовину Уизли. Молли закрыла лицо руками. Артур гладил её по спине, но сам выглядел так, будто постарел на десять лет. — Я хочу увидеть Скорпиуса, — вдруг сказал он. — Просто увидеть. Убедиться, что с ним всё хорошо. — Я договорюсь, — пообещала Джинни. — Гермиона не будет против. — А Малфой? — Малфой... — Джинни покачала головой. — Он странный. Но он любит Гермиону. И Скорпиуса любит. Это видно. — Малфои не умеют любить, — прошептала Молли. — Значит, этот умеет, — ответил Гарри. 17 марта, 13:47 Малфой-мэнор Гермиона стояла посреди комнаты, которая отныне должна была стать её спальней, и чувствовала себя самозванкой. Комната была роскошной. Огромная кровать с балдахином, антикварный туалетный столик, камин, в котором уже потрескивал огонь, окна в пол, выходящие в зимний сад. Рядом располагались две детские — одна для Роуз, одна для Скорпиуса. Гермиона настояла, чтобы они были рядом. Драко не спорил. — Мам, я не хочу здесь спать. Роуз стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её рыжие волосы, доставшиеся от Рона, топорщились в разные стороны, а карие глаза метали молнии. — Роуз, милая... — Я хочу домой. Я хочу к папе. Гермиона прикусила губу. Она ждала этого с того момента, как они вышли из Министерства. — Папа сейчас не может... — начала она. — Врёшь! — Роуз топнула ногой. — Папа всегда может! Это ты его бросила! Ты ушла к этому... этому... Она не договорила — слёзы душили её. Гермиона шагнула к дочери, но Роуз отшатнулась. — Не трогай меня! Ты предательница! Ты променяла папу на дядю Драко, а он плохой! Он всегда был плохим! Бабушка Молли говорила, что Малфои — зло! Гермиона закрыла глаза. Молли. Конечно. Молли Уизли, которая носила Скорпиуса на руках и клялась, что он вылитый Рон в младенчестве. Молли, которая сейчас, наверное, проклинает её на все лады. — Роуз, — тихо сказала Гермиона, — есть вещи, которые ты пока не понимаешь. Папа... папа сделал одну очень плохую вещь. И теперь мы должны жить здесь. — Папа не делает плохих вещей! — закричала Роуз. — Это ты плохая! Я ненавижу тебя! Она выбежала в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь. Гермиона постояла минуту, глядя на закрытую дверь. Потом медленно сползла по косяку и села на пол. И заплакала. 19:23 Детская Скорпиуса Драко не планировал заходить в детскую. Он вообще планировал пока держаться от детей подальше. Пусть Гермиона с ними разбирается. Он своё уже отбоялся — четыре года ждал, четыре года надеялся, четыре года боялся, что всё рухнет. Он имел право на передышку. Но ноги сами принесли его к двери, за которой возился маленький человечек с платиновыми волосами. Драко приоткрыл дверь и замер. Скорпиус сидел на ковре и строил башню из деревянных кубиков. Башня получалась кривая, то и дело заваливалась набок, но мальчик упрямо ставил кубик за кубиком. Светлые волосы падали на глаза, и он то и дело отдувал их — точь-в-точь как... Как Драко в детстве. Нарцисса показывала ему старые колдографии. — Дядя Драко! — вдруг воскликнул Скорпиус, заметив его. Глаза мальчика загорелись. — Дядя Драко, смотри! Башня! Драко неловко переступил с ноги на ногу. — Я вижу. Башня. — Всё время падает, — пожаловался Скорпиус. — Поможешь? — Я... — Драко оглянулся, будто ища поддержки у пустого коридора. — Я не очень хорошо умею строить башни. — А мама умеет! — Скорпиус вскочил и подбежал к нему, ухватив за полу мантии. — Мама умеет всё! Ты маму любишь? Драко моргнул. — Что? — Маму, — терпеливо повторил Скорпиус. — Ты её любишь? Она говорит, мы теперь тут жить будем. С тобой. А папа Рон где? Драко присел на корточки, оказавшись на одном уровне с сыном. С сыном. Мысль всё ещё не укладывалась в голове. — Папа Рон... — он запнулся. — Папа Рон сейчас живёт отдельно. А ты... ты теперь будешь жить здесь. Со мной. И с мамой. — И с Роуз? — И с Роуз. Скорпиус задумался на секунду, потом улыбнулся — широко, доверчиво, совсем как Гермиона. — Хорошо. Мы поиграем? Драко смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Что-то, чего он не испытывал никогда в жизни. Даже к собственным родителям. — Поиграем, — хрипло сказал он. — Показывай свою башню. Они строили башню целый час. Башня падала десять раз. Скорпиус смеялся, хлопал в ладоши и каждый раз требовал: «Ещё!». А Драко сидел на полу в дорогой мантии, подбирая деревянные кубики, и был абсолютно, бесконечно счастлив. Он не заметил, как в дверях появилась Гермиона. Не заметил, как она замерла, глядя на них. Не заметил слёз, которые снова потекли по её щекам — но теперь это были другие слёзы. 20:45 Столовая Малфой-мэнора Ужин был катастрофой. Гермиона знала, что так будет, но надеялась, что Роуз хотя бы сделает вид, что принимает ситуацию. Роуз не сделала. Она вошла в столовую, села за огромный дубовый стол, способный вместить два десятка гостей, и демонстративно отодвинула тарелку подальше. — Я не буду есть с ним за одним столом, — заявила она, глядя на Драко. — Роуз, — устало сказала Гермиона, — мы уже говорили... — А я не буду! — Роуз скрестила руки на груди. — Он враг! Он украл тебя у папы! Я буду есть в своей комнате! Драко на секунду замер с вилкой в руке, но продолжил спокойно накладывать себе овощи. Когда он заговорил, в его голосе не было обычной холодности — только усталость. — Как хочешь, Роуз. — Он даже не поднял на неё глаз. — Тинки отнесёт тебе ужин в комнату. Если передумаешь — мы будем здесь. Роуз опешила. Она явно ждала другого — сопротивления, скандала, хоть чего-то, на что можно было бы злиться дальше. А он просто... согласился. — Заткнись! — выкрикнула она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Ты не имеешь права мне указывать! Ты мне никто! — Роуз Уизли! — Гермиона повысила голос. — Прекрати немедленно! — Вот именно! — Роуз вскочила, и в глазах её блеснули слёзы. — Я Роуз Уизли! Дочь Рональда Уизли! И я ненавижу этот дом! Ненавижу его! — она ткнула пальцем в Драко. — И тебя! — палец повернулся к Гермионе. — Ты предала папу! Ты предала нас! Драко молчал. Только отложил вилку и посмотрел на девочку — без вызова, без насмешки, просто... с пониманием. — Я не прошу тебя любить меня, Роуз, — тихо сказал он. — И не прошу называть меня папой. Но пока ты живёшь в этом доме, ты будешь есть. Если не со мной — значит, у себя. Тинки позаботится о тебе. Он поднялся из-за стола, собираясь уйти, но в этот момент со своего высокого стульчика подал голос Скорпиус: — Дядя Драко, а какао? Ты обещал! Драко замер. Посмотрел на сына. Потом на Гермиону. Та едва заметно улыбнулась и кивнула. — Обещал — значит сделаю, — ответил он и, прежде чем выйти из столовой, добавил, обращаясь к эльфу: — Тинки, проследи, чтобы у Роуз был ужин. И пусть знает: дверь в столовую для неё всегда открыта. Он вышел, оставив Гермиону и Роуз в растерянной тишине. — Дядя Драко какао варит, — сообщил Скорпиус сестре таким тоном, будто это было самым важным событием вечера. — С зефирками. Роуз шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом и, не сказав ни слова, выбежала из столовой. Наверх, в свою комнату. Гермиона закрыла лицо руками. — Мам, — позвал Скорпиус, — а ты будешь какао? — Буду, милый. — Она заставила себя улыбнуться. — Обязательно буду. 21:30 Комната Роуз Гермиона постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Роуз сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Слёзы уже высохли, но лицо оставалось каменным. — Уходи. — Нет, — Гермиона села на край кровати. — Мы будем разговаривать. — Я ничего не хочу понимать. Я хочу к папе. — Папа не может тебя забрать прямо сейчас. — Почему? Гермиона молчала. Она не могла сказать восьмилетней дочери правду. Не могла сказать, что её любимый папа проиграл маму в карты. Что он — лудоман, который разрушил их семью собственными руками. — Потому что так вышло, — сказала она наконец. — Но папа тебя любит. И ты будешь с ним видеться. — Когда? — Скоро. Я обещаю. Роуз повернулась к ней. В глазах её была такая боль, что у Гермионы сжалось сердце. — Мам, — тихо сказала Роуз, — а ты его правда любишь? Дядю Драко? Гермиона сглотнула. Это был тот вопрос, которого она боялась. — Правда. — Больше, чем папу? — По-другому. — А папа знал? До того, как мы сюда переехали? — Нет. — Голос Гермионы дрогнул. — Не знал. — Значит, ты ему изменяла? — Роуз произнесла это слово с детской прямотой, от которой пробежал мороз по коже. — Тётя Джинни говорит, что изменять — это плохо. Что это самое плохое, что можно сделать в семье. — Тётя Джинни права. Это плохо. — Тогда зачем ты это сделала? Гермиона открыла глаза и посмотрела на дочь. Как объяснить восьмилетнему ребёнку, что её отец был холоден, равнодушен, вечно отсутствовал, проигрывал все их деньги? Что она задыхалась в браке без любви? Что Драко стал для неё глотком свежего воздуха? — Иногда, — медленно сказала она, — взрослые делают неправильные вещи, потому что им очень больно. Потому что они одиноки. Потому что они ищут любовь там, где могут её найти. — А папа тебя не любил? — Папа... — Гермиона запнулась. — Папа любил меня, как умел. Но иногда любви бывает недостаточно. Роуз долго молчала, переваривая услышанное. — А он? — спросила она вдруг. — Драко? Он тебя любит? — Говорит, что да. — И ты в это веришь? — Верю. — Гермиона посмотрела дочери в глаза. — Знаешь, он ждал меня очень долго. Четыре года. И всё это время он знал, что я, возможно, никогда не смогу быть с ним открыто. Но он ждал. — Четыре года? — Роуз нахмурилась. — Четыре года назад, когда я была маленькой? — Совсем маленькая. — Гермиона улыбнулась сквозь слёзы. — Ты даже не помнишь. — А Скорпиус? — Скорпиуса тогда ещё не было, он родился год спустя. Роуз замолчала. В её голове явно что-то щёлкало, складывалось в новую, непривычную картину. — Он странный, — наконец сказала она. — Драко. Не такой, как я думала. — Какой же? — Ну... он не орёт. Не лезет. Сказал, что я могу есть в своей комнате, если хочу. — Она помолчала. — Папа бы так не сказал. Папа бы заставил сидеть со всеми. — Папа другой, — мягко ответила Гермиона. — И Драко другой. Им не обязательно быть одинаковыми. — Ага, — буркнула Роуз, но в голосе уже не было прежней злости. Они сидели в тишине ещё несколько минут. Потом в дверь тихонько постучали. — Войдите, — разрешила Гермиона. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась светлая голова Скорпиуса. В руках он сжимал две кружки с какао, над которыми поднимался пар. — Мам, я какао принёс, — объявил он. — Его Драко сварил. Тебе и Роуз. Он вошёл, по-взрослому осторожно неся кружки, и поставил их на тумбочку. Потом посмотрел на сестру. — Роуз, не плачь. Хочешь, завтра башню построим? Большую-пребольшую. Роуз шмыгнула носом. — Откуда ты знаешь, что я плакала? — Глаза красные. — Скорпиус пожал плечами с той трёхлетней непосредственностью, которая режет правду-матку напрямую. — У тебя всегда красные, когда плачешь. Гермиона не выдержала и рассмеялась — сквозь слёзы, но искренне. Роуз фыркнула — кажется, это было похоже на смех. — Ладно, — буркнула она, беря кружку. — Какао так какао. Скорпиус удовлетворённо кивнул и убежал обратно — явно к Драко, который ждал его внизу. Гермиона сделала глоток. Какао был идеальным — в меру сладким, с нежной пенкой и теми самыми зефирками, которые так любил Скорпиус. Она вдруг представила, как Драко стоял на кухне и колдовал над кастрюлькой, пытаясь угодить трёхлетнему сыну. И улыбнулась. — Что? — спросила Роуз, заметив её улыбку. — Ничего. Просто... хорошее какао. Роуз хмыкнула, но отпила из своей кружки. И, кажется, не нашлась, что возразить. 22:28 Спальня Гермионы и Драко Драко ждал её, лёжа на кровати с книгой в руках. Увидев её лицо, он отложил книгу и протянул руку, приглашая лечь рядом. — Насколько всё плохо? — Она ненавидит нас. Обоих. — Она ребёнок. Дети быстро отходят. — Не эта. — Гермиона рухнула на кровать рядом с ним, утыкаясь лицом ему в плечо. — Она упрямая, как я. И обидчивая, как Рон. Это адская смесь. Драко обнял её, притягивая ближе, и его пальцы сами потянулись к её волосам — перебирать пряди, распутывать, гладить. Жест, ставший привычным за четыре года, от которого у неё всегда немного замирало сердце. — Мы справимся. — Ты не знаешь наверняка. Она может объявить тебе войну на годы. — Пусть, — Драко пожал плечами, продолжая гладить её по голове. — Я пережил войну с Пожирателями смерти. Переживу войну с восьмилетней девочкой. Гермиона фыркнула — не то смех, не то всхлип. — А Скорпиус? — спросила она, приподнимаясь, чтобы видеть его лицо. — Я видела, как вы играли. Драко молчал долгую минуту, и его рука на мгновение замерла. — Он знает, — сказал он наконец. — Чувствует. Тянется ко мне, хотя мы мало знакомы. Это... это странно. — Это кровь. — Да. — Он снова начал перебирать её волосы, и от этого простого движения становилось легче дышать. — Я никогда не думал, что буду... что это так. Ты представляешь, он попросил какао. С зефирками. Я даже не знал, есть ли у нас зефир. — Есть? — Теперь есть. Я купил весь запас в Хогсмиде. Эльфы в шоке. Гермиона рассмеялась — впервые за весь этот адский день. Смех вышел хриплым, усталым, но настоящим. — Ты купил весь запас зефира в Хогсмиде? — Ну, — Драко смутился, но рука продолжала гладить её волосы, — мало ли, сколько ему понадобится. На годы вперёд. — Драко Малфой, — она повернулась к нему, зарываясь пальцами в его рубашку, — ты становишься отцом. — Я всегда был отцом, — тихо ответил он, и его ладонь легла ей на щеку, большой палец очертил скулу. — Просто не знал этого. А теперь знаю. И теперь... теперь я хочу быть лучшим отцом, чем мой. — Ты им будешь. — Она прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его ладони. — Ты уже стал. Посмотри на себя: ты переживаешь, хватит ли ему зефира на годы вперёд. Разве это похоже на твоего отца? Он усмехнулся, притягивая её ближе, и его губы коснулись её лба — легко, почти невесомо. — Наверное, нет. — Вот именно. Ты будешь замечательным папой. Для Скорпиуса. Для этого малыша. — Она взяла его руку и положила себе на живот, поверх его ладони своей. Он замер, глядя туда, где под тканью рубашки ещё ничего не было заметно, но он уже знал — там их ребёнок. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от её живота. — Точно нормально? Не тошнит? — По утрам немного, — призналась она. — Но я справляюсь. — Я могу сварить тебе зелье. — Он поднял глаза, и в них была такая сосредоточенная забота, что у неё защипало в глазах. — Моя мать пила какой-то особый отвар, когда ждала меня. Рецепт должен быть в семейных книгах. Завтра же поищу. — Драко... — Я хочу заботиться о тебе. — Его рука на её животе чуть сжалась, а другой он осторожно придержал её за подбородок, поворачивая к себе. — О вас обоих. Ты не одна. Ты слышишь меня? — Слышу. Он всматривался в её глаза — усталые, покрасневшие от слёз, но такие родные. Его пальцы скользнули по её подбородку, погладили линию челюсти, зарылись в волосы у виска. — Ты моя любимая девочка, — сказал он тихо, но так, что каждое слово ложилось в самое сердце. — Самая любимая. И что бы ни случилось — с Роуз, с Роном, с этим безумным миром — я буду рядом. Всегда. Я буду заботиться о тебе. О нас. Она смотрела в его серые глаза, чувствовала его пальцы в своих волосах, его дыхание на своих губах — и впервые за весь этот день напряжение начало отпускать. — Даже когда я буду бесить тебя чтением книг до трёх ночи? — прошептала она. — Даже тогда. — Он улыбнулся одними уголками губ и поцеловал её в подбородок, потом в ямочку под ним, потом в шею. — Особенно тогда. Я буду сидеть рядом и тоже читать. — А если я буду ворчать, что ты храпишь? — Я не храплю. — Ещё как храпишь. Он притворно нахмурился, но глаза оставались тёплыми. — Значит, ты меня любишь даже храпящего. Это ли не истинное чувство? Она рассмеялась, и он поймал её смех губами, целуя уже по-настоящему — долго, нежно, с той особенной бережностью, которая появляется только после долгих лет изучения друг друга. — Я люблю тебя, — выдохнула она ему в губы. — Я знаю, — ответил он, прижимая её крепче. — И я тебя люблю. А теперь давай спать. Завтра будет новый день. И новая битва за Роуз. — Ты будешь воевать? — Я буду рядом. — Он поцеловал её в макушку и устроился так, чтобы она лежала у него на плече, прижатая к боку. — Это всё, что я могу. Но этого достаточно. За окном шумел старый парк Малфой-мэнора. Где-то в детской спал Скорпиус, сжимая в руках плюшевую сову. В соседней комнате Роуз смотрела в потолок и проклинала всех взрослых на свете. А здесь, в спальне, двое людей лежали в обнимку, и его рука всё ещё покоилась на её животе — охраняя, согревая, обещая. Семья начиналась. С кровью, с болью, со слезами. Но начиналась.