Лейтенант Вашингтон

Потенциальный палач

Прошло несколько дней. Инцидент с пилотами «Скайхоков» стал притчей по языцех, отношение к Эмили немного изменилось. Она не ждала, что её будут похлопывать по спине и говорить благодарности, отрадно было видеть и просто признание её компетенции. Пилоты из спасённого звена в столовой взглянули на неё с уважением, и этого Эмили было достаточно. Она помогла им не из-за славы, а потому что они были и её людьми тоже; это было естественно и ценно для неё, как сама жизнь. Майор Ховард, и до этого хорошо относящийся к ней, с разрешения вышестоящих стал привлекать её к оперативным консультациям чаще — потому что её знание местной логистики спасало жизни. А Америка… после той ночи уже не мог оставаться в своей холодной броне, не хотел. Эмили, несмотря на устав, несмотря на риск получить выговор, помогла ему, и помогла блестяще. В следующие дни он больше не мог удержаться, чтобы не просить её помощи, ибо её профессиональный тон давил на какие-то особые точки наслаждения. Альфред не имел права возвращаться к попыткам сблизиться после её чёткого отказа принимать его чувства, но… он ведь имел полное право обращаться к ней за помощью как полковник. А спустя время, хоть и было боязно, он решился прощупать почву. Америка явился в оперативный отдел лично, чтобы обсудить одну из предстоящих операций. Это даже не было предлогом… удачное совпадение, которым он воспользовался. Эмили его не ждала, предполагая, что после её слов он не пожелает её видеть; но, видимо, что-то утряслось в его голове и он хотел быть рядом хотя бы в профессиональном плане. Она внутренне так обрадовалась, что захотелось себя ударить, но вынудила себя принять деловой вид. — Здесь разведка отмечает передвижение колонны, — Америка стоял над картой, указывая пальцем на цель. — Но данные двенадцатичасовой давности. Где они могут быть сейчас? Эмили изучала карту на почтительном от полковника расстоянии. — Они не пойдут по главной дороге. Здесь… — карандашом она обвела узкую просёлочную трассу, — они выиграют три часа, но рискуют угодить в болото. Если их командир не идиот, он это знает. Значит, они здесь, — переместила карандаш на другой участок. — Идут на риск, но расчётливо. Альфред сдержал довольный вздох, но взгляд слегка блеснул, выражая понимание хода её мыслей и логики. Эмили просто работает, но… Чёрт, не перестаёт удивлять и вызывать любопытство. Он хотел спрашивать ещё и ещё, забывая напрочь, что он, вообще-то, соображает в этом не хуже. — Почему ты уверена в этом? — Просто логика и немного наглости, — простым тоном ответила Эмили. — И ты бы поступила именно так? — Эмили кивнула; уголок его рта чуть дёрнулся в преддверии улыбки. — Наглости тебе не занимать, лейтенант. Вашингтон прикусила губу изнутри, чтобы не улыбнуться в ответ. Намёк на что-то личное в деловом разговоре, намёк на одобрение заставили её разум окунуться в осторожное блаженство. Она была счастлива в этот небольшой момент, украденный у войны и их непростых отношений. — И всё равно я чувствую, что здесь какая-то ловушка, — свернул свою полуулыбку Америка. — Сверху хотят, чтобы мы взяли этот участок, но выглядит всё слишком складно. Эмили тоже отложила свои мысли и взглянула на Альфреда. Она знала, что инстинкты солдата никогда не врали ему. Его могли подводить союзники, подставлять враги, даже его собственные люди могли посылать сверху глупые приказы. Но в большинстве случаев Америка был прав. — Тогда не спешите посылать туда основные силы. Пошлите повторную разведку, небольшую и быструю. Если что-то пойдёт не так… потери будут минимальными. — А если я ошибаюсь и мы упускаем шанс? — он встретил её взгляд. — Если вы ошибаетесь, то потеряете несколько человек и немного времени. Но если вы правы, но проигнорируете свою интуицию… вы потеряете десятки. Возможно, сотни. Америка помолчал, глядя на карту с десяток секунд. Ему было приятно слышать поддержку в словах Эмили. И, что уж говорить, её фраза про интуицию показалась ему комплиментом — своей интуицией он гордился и полагался на неё. Альфред кивнул, приняв окончательное решение. — Хорошо, послушаю твой совет. — Это не совет, полковник. Я просто позволила себе развить ваши же мысли, — тихим голосом сказала Эмили. Её смутило, как быстро он согласился, но по-странному хотелось, чтобы он спросил что-нибудь ещё. Америка предпочёл уставиться в карту, чтобы не наслаждаться лицом Эмили в этот момент. При прощупывании почва оказалась мягкой… просто обросла колючими сорняками. Лейтенант отказала ему из-за опасений, а не потому что он ей противен. Если бы Америка мог летать без самолёта, он бы взлетел. — Как твоя нога? — словно невзначай ввернул он светский вопрос в их разговор, желая получить ещё крупицу убеждения. — Пока что на месте, — полушутливо ответила Эмили. — Я уже могу ходить без трости, но ещё пару недель нужно побыть актрисой. — Рад слышать, — как можно нейтральней отозвался Альфред, но внутри он просиял. А как Эмили была рада это слышать. Его интерес был для неё красной тряпочкой, что чуть было не отключила её способность держать лицо. Она же хотела отстраниться, чтобы не мешать Америке, но, возможно, она вовсе не мешает? Теперь, когда он принимает её неясную личность, когда сам хочет приходить к ней за советом, возможно, она сможет стать если не правой рукой, как раньше, то хотя бы доверенным лицом? Мечтать и стремиться — разные вещи; Эмили не имела права стремиться к этому, но мечтать же не вредно? Пауза стала чуть неловкой, и Эмили из любопытства подняла глаза на Альфреда. Он смотрел на неё с теплотой и лёгким торжеством. Чёрт. Она отвела взгляд на стену, где красовалось карта США, и мысленно чертыхнулась снова. Выдаёт себя с потрохами, словно юная неоперившаяся столица, только-только выросшая из платьев и не знающая, как теперь кланяться на ставших длинными ногах. Остаток дня Америка был бодр и весел, насколько эти определения применимы для армейской обстановки. Эмили тоже пребывала в чувстве крохотной надежды, что, несмотря на их непростые характеры, уже сказанные слова и сотворённые поступки, они смогут сосуществовать в мире и согласии.

***

Отныне так и проходили промозглые осенние дни. Америка старался не быть навязчивым, а Эмили его таковым вовсе не находила. Он стал делиться с ней не только военной тактикой, ища свежего взгляда со стороны, но и с проблемами, с которыми тоже обязан был вести дело. Нехватка топлива, бюрократические проволочки с поставками («Боже, они согласились выписать нам новые самолёты, но так и не могут отправить их сюда!»), глупые приказы из столицы («У меня парни патроны и каждую каплю горючего считают, а они — берите этот мост. И как прикажете?!»). Часто он выглядел измотанным, каким не показывался на глаза другим, и уходил от Эмили успокоенным, подпитанным решимостью, хотя она нередко спорила с ним и спускала с небес на землю. Нога её зажила, хотя побаливала при излишней нагрузке, и даже трость перестала напрягать — привыкла. Но это радовало не до конца: это означало скорый выбор. Когда медкомиссия признает её вновь годной для полётов, Эмили придётся решать — остаться в относительно безопасной роли советника Америки или вернуться в небо, где она сможет прикрывать его спину, но будет просто одним из его пилотов без особого отношения. А ей жить хотелось от его внимания, и отказаться от этого казалось смерти подобно. И судьба не уставала подкидывать новые виражи. Америка получил уведомление, что базу навестит командующий французскими силами — маршал Франциск Бонфуа. Эмили сперва не поверила, что это вообще возможно, чтобы прошлое ворвалось в её жизнь с новой силой. Но это происходило. Она не могла отказаться от встречи, будучи не на боевом задании, отличившись заслугами и заручившись доверием Америки. Это была ловушка, выходом из которой может быть только желание Франции подыграть в её горестном спектакле. Но, помня его провокационную натуру, Эмили изъелась тревогой и не могла спать всю ночь перед его визитом. База загудела непривычным для неё оживлением. По полю медленно катился длинный чёрный автомобиль, за которым следовала колонна джипов с французскими флагами. Визитёров встречала группа офицеров во главе с Америкой; тот был радушным и дружелюбным по виду, но Эмили знала, что он никогда не расслаблялся рядом с другими странами во плоти. Франция всегда вызывал неоднозначные чувства. Сама Эмили стояла чуть в стороне, опираясь на трость, и старалась быть незаметной. Из главного автомобиля вышел Франциск Бонфуа, воплощение изящности даже в такой обстановке. Форма его была безупречно скроена, шарф небрежно повязан на шее, причёска была данью моде, в руке он держал мундштук с тонкой сигаретой — и всё это смотрелось инопланетно на грязной прифронтовой американской базе, где ценили практичность, простоту и неприкрытую военную жизнь. Его глаза, проницательные и насмешливые, медленно прошлись по собравшимся. Эмили стояла по струнке, обратившись в еле дышащее изваяние. — Франциск! — взорвался голос Америки. — Добро пожаловать в наш скромный лагерь! — Мой дорогой Альфред! — тоже использовал человеческое имя Франция, чтобы случайный непосвящённый не растерялся в догадках, обстановка всё же не приватная — сплошь палатки да одинокий ангар, и обнял его с чисто французской чувственностью. — Всегда приятно видеть, как ты наводишь порядок в моём… слегка потрёпанном саду. Взгляд Франции на мгновение скользнул по ангару, который ещё до конца не восстановили после того артобстрела. Если он и испытывал сожаление и боль, то они были скрыты его фирменным легкомыслием. Церемония знакомства, краткие разговоры. Эмили чувствовала себя приговорённой к казни, только вот сбежать не может из-за заземляющей обязанности стоять смирно. Франция щебетал Америке что-то ободряющее, вертляя своим мундштуком в пальцах, как внезапно замолк, выронив предмет на пыльную землю. Потенциальный палач, наконец, заметил Эмили, и она подобралась ещё пуще в надежде, что Франциск быстро придёт в себя. Франции, судя по виду, закоротило мозг на несколько секунд. Вот теперь удивление и боль в его глазах ничего не скрывало. Конечно, он всё помнил. Он косвенно повинен в трагедии. Вашингтон держала его взгляд лишь мгновение, затем устремила глаза прямо перед собой, как положено. Способность не дрожать перед противником (в текущем смысле) была сейчас как нельзя кстати. Ещё до того, как Америка обернулся, Франция вновь переменился, разразившись живым интересом. Обстоятельства подсказывали ему, что воскресшая столица перед ним всё ещё не узнана, раз является всего лишь лейтенантом и вообще допущена до передовой. — А это, должно быть, и есть ваша знаменитая лейтенант Вашингтон? — Франция подошёл к ней, игнорируя удивлённые взгляды, особенно — напрягшийся Альфреда. — О вас ходят легенды, мадемуазель. Девушка-пилот, докучавшая командованию на родине желанием попасть на фронт, спасшая целое звено, не поднявшись в воздух. Это очень… по-французски. Шарм и интеллект вместо грубой силы. Эмили должна была держать лицо, а не бить чужое, захлёбываясь своими рыданиями. Останавливала стойкость перед невзгодами и тухлый огонёк признательности, что Франция избрал путь театрального представления. Он изящно поклонился, словно перед леди в салоне, и взял холодной рукой её руку. — Какое невероятное совпадение, Вашингтон, — сказал он ей в кожу приглушённо, будто для самого себя, но Эмили не позволила поцелую случиться. — Маршал Бонфуа, — произнесла она, убирая руку обратно ко шву брюк; взгляд её стал ещё безжизненней. — Большая честь слышать вашу похвалу. Но это излишне. Я просто служу своей стране. — Какая скромность, — парировал он, нисколько не оскорблённый её жестом, хотя это можно было бы расценить как неуважение. Наоборот, он сгорал от любопытства наравне с печалью — гремучая смесь в его исполнении. — Иногда одна голова… особенно такая прекрасная… стоит целого полка. Мы, французы, всегда это ценили, — его взгляд мазнул по Америке, ища реакции. Он пытался выяснить, что происходит, не задавая прямых вопросов. История разворачивалась неоднозначная. Злобы в этом не было, но каждое слово било, как секунда на часах у бомбы. — Ваша оценка лестна, месье, — ответила Эмили с ледяным спокойствием. — Однако неуместна. Мы, американцы, ценим не комплименты, а результаты. Офицеры из процессии едва заметно напряглись. Америка уже шагал назад с невозмутимым лицом, но внутренне опасаясь, как бы колкая на язык Вашингтон, что не любит фамильярное внимание, не сказала чего провокационного. И остановить Францию до той черты, когда уже сам Америка не сдержится от взрыва. — О, ещё и прямолинейность, — хохотнул Франциск легко. Его ничего не смутило, он был готов к такому ответу. — Вас обучали в столице? Чувствуется этот… особый дух, — он обернулся к подошедшему Америке. — Надеюсь, ваш полковник понимает, какое сокровище оказалось под его командованием. — Разумеется, Франциск. Лейтенант Вашингтон — ценный офицер. Но мы отвлеклись. Я хотел показать тебе наши новые карты и разведданные, — Америка улыбался и показывал гордость, которую, конечно, испытывал, но чуть меньше, чем недоумение поведением Франции. И Эмили тоже. — Конечно! Прости меня, друг мой. Единственная девушка-пилот на твоей базе… Вызывает интерес, какая же история стоит за всем этим. Лейтенант, надеюсь, вы присоединитесь к нам? Хочу взглянуть на вас в деле. Эмили была неподвижна, взгляд выражал тусклую серость. Она не хотела идти прямо в руки к азартному, игривому и охочему до историй Франции, но рассудила, что должна там присутствовать, чтобы не дать ему ни шанса смутить Америку и пошатнуть его равновесие. В конце концов, Франции всегда нужно было внимание — ох уж эти мировые державы — и она послужит громоотводом и в этот раз. Эмили чуть склонила голову, выражая согласие. На Альфреда она старалась не смотреть. Брифинг начался. Франция расположился во главе стола, разложив карты с явным восторгом, и, к его чести, сосредоточился на деле. Он задавал точные вопросы о дислокации немецких частей, о состоянии дорог, о настроениях местного населения. Но его профессиональные ремарки в адрес Эмили были выдержаны в тоне, каким он бывало отмечал Америку, а не рядового офицера. Это пугало и раздражало одновременно, но хотя бы он не цеплялся к Альфреду, вспоминая прошлое. — Весьма остроумные наблюдения, — хвалил Франция, выслушав доклад Эмили насчёт логистических маршрутов. — Это вопрос анализа, а не просто наблюдения, маршал Бонфуа, — ответила она с ледяной вежливостью.— Любая армия — это система. Системы имеют уязвимости. — Без сомнений, — вальяжно согласился Франция, уважение угадывалось лишь в наклоне его головы. — Лишь хотел заметить, через какие трудности, должно быть, вы прошли, чтобы овладеть этим умением. Эмили принимала эти слегка провокационные комплименты — приходилось, ибо пространства для манёвров на этом брифинге было мало. Если она будет говорить, что действительно думает, впечатление об американской армии пошатнётся. Хотя, зная Францию… Эмили вздохнула мелким движением. Всё это прекратить мог только Америка, но он наблюдал с каменным лицом. Сам Альфред ревновал. Тихо, глупо, с тенью под глазами, совершенно по-человечески. В нём бурлило первобытное чувство собственности, страха потерять и желания защитить. Раньше он ощущал подобное только к своей стране и гражданам, либо когда бросал вызовы целым империям; теперь это чувство было направлено на Эмили. Она его, с романтикой или без; он должен быть тем, с кем она разговаривает, его мнение должно быть первостепенным. Плевать, кто она, плевать, хочет ли того же, — её душа принадлежит ему по как ни на есть государственному праву. Если опустить контекст, отделить зёрна от плевел, то можно было подумать, что Франция спрашивает её: «как дела» и «как же ты тут оказалась». К ревности примешивались и старые подозрения — тот знал Эмили. Было невыносимо осознавать, что он единственный непосвящённый дурак в палатке, а остальные разыгрывают спектакль. Глаза Эмили, наконец, попались под его тяжёлый взгляд, и она испуганно моргнула. Это отрезвило. На губах Франции скользнула тень улыбки, не адресованная никому конкретно. Может, только самому себе. Занятные отношения складываются между этими двумя. Наблюдать за этим довольно интересно, если бы не было так грустно. Когда брифинг подошёл к концу, Франциск потянулся с изящной небрежностью, словно за углом стоит фотограф и ждёт удачного кадра. — Превосходно провели время, господа. Ваша работа — выше всяких похвал. Надеюсь, мадемуазель присоединится и к ужину? Буду рад пообщаться ещё немного. Он вышел, за ним — остальные офицеры. Америка не спешил собираться, наблюдая, как Эмили складывает свои бумаги. Сдержанно, монотонно, как в первые дни их знакомства, словно готовясь обороняться от нападок. Желание узнать, наконец, правду и перестать быть идиотом, за которого его тут все держат, никуда не делось, но и нападать Альфред не хотел: во-первых, это с ней не работает; во-вторых, он не хотел снова с ней ссориться. — Он обращался с тобой так, будто вы давно знакомы, — подошёл к ней Америка с левой стороны. — Маршал Бонфуа известен своим… обходительным стилем общения со всеми, не только со мной, — Эмили не подняла взгляда от бумаг. Всё-таки обороняется, но осторожно. — Верно, конечно, — нехотя признал он её правоту, — но не со всеми он звучит настолько непритязательно. — Возможно, его просто позабавило, что вы приняли на базу девушку. В целом, он не сделал ничего, что выходило бы за рамки вежливости, — аккуратно парировала она, не меняя спокойного тона. — Наверное, это просто игры, как и всегда. — А ты знаешь его «всегда»? — вырвался у Америки вопрос, сам собой, мгновенный и ревнивый. — Я знаю его репутацию, и из ваших уст в том числе, — нашлась с ответом Эмили, и ложью это не было: Америка рассказал о Франции за пару дней до его приезда, и вообще впервые о нём как о личности она услышала от Америки ещё сто пятьдесят лет назад. Правда, в прошлом он вызывал больше восторга; потом всё пошло не в ту степь. — И ещё я знаю, что нам, — сделала ударение, — не стоит давать ему поводов… разобщить нас. Последние слова, осторожно подобранные, прозвучали тихо, просяще. В Эмили не было сил и дерзости сказать прямо: «Верь мне. Я не твой враг. Я расскажу, когда мы будем готовы»; но она верила, что Америка поймёт. Думы крутились в его голове, он хотел что-то сказать, но Эмили пошла на опережение: — Пожалуйста. Теперь она была в позиции, когда хватаешься за последний шанс. Да, она о нём просила, понял Альфред. Как оказалось, он был более мягкосердечным, чем сам о себе знал, и кивнул ей с тихим «Хорошо».

***

К ужину, на который пригласил Франция, нельзя было подготовиться на сто процентов. Даже разговоры на военные и политические темы он мог свернуть в нужное ему русло, и нужно было быть либо гением, либо нахалом, чтобы поставить его на место половчее. Обмолвившись про свой бедный израненный Париж, Франция завёл разговор об архитектуре американских городов, с особым вниманием к «очаровательной, хоть и несколько юной, столице». — Вашингтон, конечно, не может похвастаться вековыми соборами, как Париж, — говорил он, поправляя салфетку. Эмили чуть не согнула ложку пополам от этого комментария. — Но в его строгой планировке есть своя, амбициозная прелесть. Почти как у римлян. — А то, Франциск! — улыбался Альфред, но ему не нравились непонятные сравнения. В чём дело? — Я сам приложил руку в своё время к строительству. — Помню, друг мой. Месье Л`Анфан был поражён твоим энтузиазмом. Эмили уткнулась взглядом в блюдо. Кусок в горло не лез. Она помнила это тоже, хоть и была маленькой: Америка, редкий из-за занятости гость в её доме, привозил ей планы и чертежи города с восторгом, излучаемым всей душой. Читал ей указания для рабочих вместо сказок на ночь и сам засыпал первым от скуки… Он хотел, чтобы её лик выглядел красиво и грандиозно. — Жаль, что первоначальные здания не сохранились… какой трагический пожар. За столом на мгновение повисла тишина. Эмили чуть физически не задохнулась от упоминания своей «смерти». Слава богам, сейчас для Америки это унизительный эпизод жизни; если бы он помнил, что случилось с сердцем его нации, от Франции бы сейчас мокрого места не осталось. Альфред остро усмехнулся, во взгляде забрезжило предупреждение. — Пожары бывают, Франциск. Одни города восстанавливаются, чтобы стать сильнее. Другие… остаются красивыми картинками, — каждый его слог был отточен, — которые регулярно приходится отбивать у чужих армий. Франция не этого ожидал; даже не обратил внимания на жёсткую подколку. Он всколыхнул у Америки не память, что сидит сейчас тихо напротив, под самым носом, а надавил на чувство достоинства. Настолько горе истерзало его душу, что даже ни один намёк до него не дошёл? Или он делает вид, что не понимает, как и всегда? Бонфуа кинул быстрый взгляд на Вашингтон — та сидела ни жива, ни мертва. — Но для этого я и здесь, мой дорогой союзник! Меня зовут туда, где я нужен, — беззаботность вернулась в улыбку Америки, но сейчас никто больше не обманывался его дружелюбием. Разговор пошёл без ужимок и подтекстов. Альфред заметил взгляд Эмили — осторожный, печальный, благодарный, и на миг почувствовал укол, будто всё сегодня сказанное имело больший смысл, чем кажется; знать бы ещё, с какой стороны подступиться, за что именно цепляться, будто слышишь звон, но точное расположение звука не проглядывается. Эмили просила его о «шансе» — и он интуитивно считал просьбу не поддаваться на провокации как «не пытаться копать глубже». В этот раз он её послушает. В последний раз. Уже позже, когда французская делегация отправлялась по своим палаткам, чтобы не возвращаться на ночь глядя, Эмили нагнала Францию. Вокруг, на счастье, уже никого не было. — Господин Франция, — окликнула она его. Он обернулся, встречая взглядом её бледное, но решительно лицо. — Зачем вы это делаете? Хватит. — Мисс Вашингтон? — преувеличенно невинно удивился он. — Я что-то сделал не так? — Вы знаете, о чём я, — тихо, жёстко говорила она. — Спасибо, что… подыграли, но остальное было лишним. Альфред не помнит, кто я, и я не намерена… Эмили запнулась. И Франция понял. Маленькая, раненая, запутавшаяся столица просто бережёт его так, как умеет. Она всегда предпочитала брать удар на себя, даже будучи неопытной и нескладной в прошлом, но теперь-то они оба взрослые. Америка давно не ребёнок и способен вынести правду, а она вцепилась из соображений защиты в его сердце прямо с когтями, наверняка зная, что всё равно приносит боль… Что уж говорить, Франция по-своему понимал её, у многих столиц это чувство несколько запущено, но вечно её молчанка не может продолжаться. — Как же долго ты одна, дитя… — по-отечески покачал головой он. — И как же долго один наш Америка. Разве не заслуживает он вспомнить правду? — …Не сейчас, — прошептала Эмили, почему-то чувствуя, что хочет объясниться. Хоть кому-то, потому что вымоталась держать всё в себе почти целый век. — Если он вспомнит всё сейчас, это сломает его. — А как же ты сама? Разве тебе не больно? — Моя боль не имеет значения. Его — имеет. Поэтому, пожалуйста, не мучайте его намёками. Иначе я за себя не поручусь. — Глупая… — мягко рассмеялся Франция. — Кто и мучает его, так только ты, Эми, — на этих словах она зажмурилась, как от удара. — А он ведь уже влюблён в тебя, да? Это видно, уж поверь старому певцу любви. Я понимаю, что вы всё слишком запутали, но ты должна рассказать ему, кто ты. Он не читает мысли — и слава богу, да? Вы, наверное, сошли бы с ума, знай вы память друг друга. Эмили подняла на Францию глаза, уже увлажнившиеся под поступающих слёз. В них читался вопрос. — Америка ходил к реке каждый день, разыскивая тебя, — сказал он. — Не верил, что ты погибла. Поэтому… — печальный вздох, — не тяни. Он должен знать. — Не должен. Он вспомнит, что допустил мою смерть, — прошептала эту исповедь Эмили. — Вспомнит, как искал меня и не нашёл… — Он вспомнит тебя, — мягко надавил Франция. — И вспомнит свою вину передо мной… — одна лишь мысль об этом вселяла в неё ужас. — Но ты ведь уже давно его простила. Он не юнец, Эми. Он справлялся и с другими несчастьями. Эмили отвернула голову. Было больно, сердце сжималось, и хотелось спрятаться в тёмный тесный угол. Франция был прав, как думалось ей за пеленой собственных вековых убеждений и воспоминаний об Альфреде. Она же пережила часть его невзгод — Сухой закон, Великая депрессия… И видела его сегодняшнего — жёсткий полковник, умнейший командир, чуткий соратник, понимающий друг, ищущий и ждущий подобного себе существа… — …и всё же, не сейчас. Когда закончится война, — зачем-то оправдалась она. — Хм. А если не закончится? — Закончится. Он же здесь. Франция тихо рассмеялся; действительно, глупость спросил. А юная орлица в любом контексте бросится его восхвалять и защищать. — Что ж, ночь сгущается, — Франция отодвинул полог своей палатки. — Спокойной ночи, Вашингтон. Заходи на завтрак, поболтаем. Я скучал по тебе. Эмили вернулась к себе, дрожа от адреналина. Боже, сперва дерзила, угрожала ради Америки, потом вовсе рассказала всё как на духу… Ворох чувств не давал ей уснуть пол-ночи. Она была благодарна Америке, что он вступился за её честь, даже не зная, что говорит о столице как о живом существе; была благодарна Франции, который попробовал поставить её мысли на место и не стал давить на неё с Альфредом дальше… Но часы тикали. Она расскажет ему, кто она, когда закончится война. У Эмили ещё было время. Но чем ближе полночь, тем страшнее.