Лейтенант Вашингтон

Без трости

На следующее утро Эмили не пошла на завтрак с Францией. Личное приглашение можно проигнорировать, в отличие от его вчерашних громких зазывов после брифинга. Это и тогда казалось неуместным, но вместе с ней был Америка; бог знает, как расценят, если она разделит с французским гостем ещё и завтрак. К тому же, тот вечерний разговор вывернул её наизнанку, и Эмили не хотела искать ни сил, ни времени на встречу с тем, кто видел её внутренних демонов. У неё много работы, которую пришлось делегировать на других; этим она и занялась в палатке оперотдела с самого раннего часа. Однако избежать Франции совсем не удалось. Ближе к полудню его делегация засобиралась в обратный путь; по армейскому этикету офицеры должны проводить гостей, и Эмили не могла это пропустить. Зная, что незаметной для глаз Франции ей не быть, она встала на положенное место и просто надеялась, что в этот раз он ограничится без широкого внимания. Не ограничился. Он обходил строй офицеров, пожимал руки, обменивался короткими любезностями и общими прощаниями. Когда он дошёл до Эмили, его пальцы скользнули к её руке, к ладони прижался крошечный свёрток. — Лейтенант, — произнёс Франция громко, для всех, — было истинным удовольствием наблюдать вашу работу. — А затем тихо, только губами: — Ноябрь на носу, ma cherie. С наступающей датой. Эмили остолбенела, сохранив, к счастью, бесстрастное, но и бесцветное, выражение лица. Давно её никто не поздравлял с официальным днём рождения; она сама за почти век скитаний пренебрегала этим воспоминанием, в стране и подавно эта дата, к сожалению, не вызывала поводов для празднования. Она разжала пальцы, когда Франция скрылся на своём чёрном автомобиле за выездом из базы. В свёртке оказалась долька шоколада — довоенного, судя по обёртке, и явно из личных запасов. Она поспешила убрать подарок в карман шинели, пока никто не видел. Нос слегка защипало — чёртов француз, смог пробить на сентиментальность… Когда-то, когда в отношениях Америки и Франции всё было более-менее нейтрально, тот присылал ей сладости и засахаренные фрукты (баснословная роскошь до сих пор) и учил её правильно кланяться перед первыми людьми. Даже несмотря на то, что Франция многого требовал взамен и в целом часто совал нос в дела страны, некоторые моменты всплывали в памяти с теплотой. Эмили могла отделить личность от политики. Америка, если и заметил что-то, не стал начинать разговор. При всех своих недостатках и пытливости, он умел держать слово.

***

С отъезда Франции прошла неделя. Ноябрь вступил в свои права с ужасной, нелётной погодой. База вынужденно простаивалась, Америка изводился нервами и беспокойством от бездействия; он чувствовал, что застрял, не имея возможности посылать воздушные разведки. Касаемо снабжения боеприпасами и провиантом и до этого всё было не в лучшем виде, теперь же перебои в поставках стали печальной нормой. Его солдаты были голодными, мёрзли, теперь ещё и головная боль от неизвестности. А впереди зима... По уже обыкновению, Америка зашёл к Эмили в оперотдел (он не посмел бы приходить к ней в личную палатку, боясь, что она расценит это как «намерения»; к тому же, он по-странному стеснялся, помня тот единственный раз, когда явился в подпитии). Майор Ховард и другие оперативники уже заканчивали свою работу и потихоньку тактично удалялись. Орёл и его орлица вели себя прилично, но всё казалось очевидным. Америка выглядел так, будто его тащили по взлётной полосе, привязав к самолёту. Он присел напротив Эмили; хоть стол был и узким, расстояние оставалось пристойным. — Проблемы с поставками. Опять. Хуже прежнего, — делился с ней Альфред, закуривая сигарету. — Мне парней нечем кормить, скоро ещё и заморозки ударят. Сверху, видимо, невдомёк, что здесь не курорт. — Вы же знаете, что это не ваша вина, — ответила Эмили. Она понимала и видела воочию, что происходит. Она не жаловалась, но обычным людям такого никогда не пожелаешь. — Вы делаете всё, что можете и должны. — Всегда мало, — мрачно и уничижительно сказал на это Америка, уставившись на сигарету в пальцах. «Хоть на охоту выходи в эти чахлые леса», — он хмыкнул своей безрадостной шутке; ясно, что в текущих условиях у него даже так не вышло бы прокормить всю базу. — Всегда недостаточно, что бы я ни делал. Иногда думаю, что ношу страну буквально на своей спине, и с каждым днём всё тяжелее. Эмили знала, что это не метафора. Вес нации оседал в костях, въедаясь в них всеми своими страхами, надеждами, жизнью и смертью. Она знала это по себе; Америка же нёс ношу во сто крат весомей. — Вы не один, — тихо произнесла она. Фразу можно было толковать двояко: и как утешение, и как признание. Сейчас Эмили сплетала эти смыслы воедино. — Да? — Альфред поднял на неё взгляд. — А кто со мной? Ты? Он уловил двойственность в её словах, и захотел зацепиться, захотел дожать её до подтверждения, захотел услышать ещё хоть что-то, что удерживало бы его на этой бренной земле, даже если бы это означало заставить её говорить. Сейчас, в раздрае, в разочаровании, в неопределённости, он хотел противоположного, чего-то незыблемого — пусть даже лишь в её тихих, но таких сильных словах. — Да, — прошептала Эмили, не уклоняясь от вопроса. — Я. — Почему? — Потому что я верю в вас, — сказала она, и это была чистая правда, просто не вся. Признаваться в любви не было нужды; вера сама по себе определяла это чувство. Да и не место этому слову на войне. — Я вижу, как вы сражаетесь каждый день, и хочу быть полезной. Америка коротко сглотнул. Он не ожидал, что это действительно заземлит его и немного успокоит. Он протянул руку через стол и коснулся её пальцев. Эмили прикрыла глаза. — Ты действительно очень помогаешь… Будто настраиваешь в моей голове радио на нужную частоту. — Радиотехник из меня никакой, — уголками губ улыбнулась она, не поднимая глаз. — Нет, — он покачал головой. — Ты подходишь идеально. Смотреть, как Эмили борется со смущением, было и усладой, и вызывало собственную замешку. Перегнул до той черты, где уже самому стало неловко. Альфред прочистил горло, но не стал убирать руку. — Скоро у тебя медицинская комиссия, да? Что ты решила? Ах, эта медкомиссия. Даже невооружённым глазом ясно, что Эмили годна для лётной службы. В последние недели, после сближения с Америкой, решение оформилось ярче и чётче, чем желание просто снова сесть за штурвал. — Я хочу быть рядом с вами, на земле и на небе, — пальцы Альфреда чуть дрогнули на этих словах. — Мне не важно, где и как. Я хочу помочь вам одержать победу. Бессознательное взяло верх над сознательным, и Америка, крепче сжав ладонь Эмили, потянул её руку на себя. Между ними был узкий стол, препятствие, которые вынудило её привстать со стула для равновесия. Америка уставился ей в глаза оголённым взглядом: личные чувства в её желании служить, неважно в каком качестве, эхом прокатились по его мозгам. Было невозможно что-либо вспомнить, но поведение Эмили было ему смутно знакомо, словно ему сказали саму собой разумеющуюся данность, указывая на её существование... — Полковник… Альфред моргнул, понимая, что делает. Он сжимал её руку в своей практически вплотную у своего сердца. Боже, да как же он так не сдержался… — Извини, — поспешил он отпустить её. Кажется, скулы потеплели, а тоскливый морок отступил. Сигарета тлела опасно близко к пальцам, и он занял себя тушением окурка о пепельницу. — Это я прошу прощения, — села обратно Эмили и постаралась собраться, поправляя складки на форме. — Позволила себе сказать лишнее. Альфред и рад бы возразить, что ничего лишнего не случилось, если бы не был сконфужен сам. Он первый это начал — напросился, чтобы его выслушали и утешили, затем — всколыхнул их обоих до проявления чувств. Ох уж эта его незамутнённая жажда искренности, даже под давлением войны найдёт лазейку… Остаток вечера эти двое пробыли в тишине с редкими переговорами, расшифровывая скудные разведданные. Взаимоподдержка помогала держаться наплаву, однако тревога засела глубоко и плотно. Судьба ведь, как они оба знали, любит распоряжаться их жизнями с размахом.

***

В следующие дни ноября зарядили нескончаемые дожди, превратив землю в месиво; на небо невозможно было взглянуть без негодования. Сводки с фронта шли одна тревожнее другой: союзники застряли под Мецем, а линия Мажино, теперь обращённая против них, ощетинилась немецкой артиллерией. Летать в такую погоду означало добровольное самоубийство — и всё же летать было необходимо. Даже понимая это, Америка тихо выл, пока никто не видит, переживая неудачи и потери своей пехоты. В оперотделе было до жути холодно и влажно, даже Эмили укуталась в куртку, что уж говорить о людях. Америка зашёл к ним с бумагой в руках; по его лицу она поняла, что ничего доброго сейчас не услышит. — Пришла директива из штаба, — он мелким движением потряс бумагу в пальцах. — Они требуют глубокую разведку тыла в районе Меца. Лейтенант, — обратился он к Эмили, — жду твоего присутствия в качестве консультанта. Брифинг через полчаса. — Есть. Вашингтон пришла в палатку для брифингов. Старшие офицеры уже были там, их лица были мрачнее туч на небе снаружи. — …Данные о передвижении немецких резервов критически важны, — говорил Америка во главе стола. — Без них наступление вслепую. — Погода нелётная, — со злобной горечью заметил майор Ховард. — Сплошная облачность, на высоте — обледенение. Мы потеряем любого, кого отправим. — Без фотоподтверждений мы подставляем нашу пехоту на смерть, — парировал Альфред. — И погода лучше не станет. Ещё неделя-другая — и не взлетим вообще. Эмили стояла у карты, изучая метеосводки и слушая вполуха дальнейшие обсуждения. Мозг работал отдельно от сердца, слава богу, и, скомпоновав все данные, она поняла, что интуиция Америке не врала. — Есть окно, — сказала Эмили в одну из пауз. — Завтра утром, на рассвете, облачность поднимется на два-три часа. Видимость будет приемлемой. — Приемлемой для всех, — рассуждал один из офицеров, имея в виду и противника. — Это значит, что послать мы можем только кого-то одного. Слишком высокий риск обнаружения. — Я полечу, — вызвалась Эмили, заставив замолчать всех за столом. — У меня есть опыт полётов в плохую погоду, и я знаю этот район — лично составляла карты. Америка сузил глаза, будто её предложение причинило физическую боль. Да как она может, после всего, что пережила, идти добровольцем на смертельный вылет? Он вспомнил её слова: «Я хочу быть полезной», «Я хочу помочь вам одержать победу». Но вспомнил и свои: «Следующего раза не будет». Америка держит свои обещания. — Нет, лейтенант. Ты ещё на трости. — Полковник, я готова, — пыталась дальше Эмили. Не нужна ей уже трость, он прекрасно это знал, она таскала её для отвода глаз. — Я справлюсь… — Знаю, — перебил он её. — Но я сказал «нет». Внутри Эмили всё похолодело и обесцветилось, когда она увидела его жёсткий, беспрекословный взгляд. Ей захотелось кричать от бессилия перед его решимостью — она знала, что он скажет дальше. — Я полечу сам. Офицеры обеспокоенно зароптали. Джонс — молодой полковник, жизнь ещё не пожил, легенда среди солдат, герой; но чтить живых героев легче, чем вспоминать легенды. — Полковник, — начал Ховард, — позвольте заметить… — У меня больше опыта, — отрезал Америка. — И я не имею права посылать людей туда, куда не готов лететь сам. Вопрос закрыт. Вашингтон, — повернулся он к ней, — подготовь данные по маршруту. — Есть, — ответила она безжизненно. Сердце, кажется, отказывалось биться.

***

«Тандерболт» Америки, прибывший недавно из Штатов, стоял под брезентовым навесом. Механики давно закончили все подготовки, подстёгиваемые новостью о его решении лететь. Альфред оставался в ангаре до глубокого вечера, скрывая тревогу за перепроверками того, что было проверено уже не единожды. Тут Эмили, не в силах отсиживаться в своей палатке, его и нашла — в грязной гимнастёрке под накинутой от холода курткой, с сигаретой и флягой с каким-то напитком для согревания. Вряд ли бурбон или кофе — этого добра даже для старших офицеров больше не водилось. Это его привычки перед боем, как с печальной нежностью помнила Эмили. Полтора века назад он перебирал сбрую, точил клинок или до блеска вычёсывал гриву своего коня, чтобы успокоить нервы. Она не всегда находила в себе смелость беспокоить его в такие моменты в прошлом (строгое воспитание тех лет не позволяло ей даже разговаривать с ним в неприватной обстановке), но времена меняются, а жизнь заставила эту смелость нарастить. Америка узнал её поступь с коротким перестукиванием трости и немного обрадовался, что может разбавить свои чёрные думы её обществом. — Метеоданные не изменились, — начала Эмили ровно. Как предлог эта тема подходила прекрасно, дождь снаружи как раз стихал. — Да, помню, окно с пяти утра, — он, не оборачиваясь, провел ладонью по фюзеляжу самолёта, словно и вправду гладил лошадь перед долгой, выматывающей скачкой. — В пять и полечу. Его тон был будничным; он пытался скрыть, как на самом деле волнуется. Даже зная, что он не умрёт, пока жива его нация, он не мог не представлять, как может быть чудовищно больно его телу, если что-то случится. Эмили молча глядела на его спину, прокручивая в голове те же сценарии. Он же всё прекрасно понимает, и всё равно лезет впереди планеты всей… Невозможный. — Если что, — произнёс Америка, по-прежнему не оборачиваясь, — карты у Ховарда. Ты знаешь, что делать. Это была последняя капля за сегодня. Это не должно звучать как прощание, Эмили не хотела даже слышать подобных формулировок. Отставив трость (всё равно никого вокруг нет, чтобы заметить), Эмили подошла к Америке ближе. В следующее мгновение она обняла его за торс, уткнувшись щекой ему в спину. Он замер. — Вы вернётесь, — с болью, но и с сильнейшей верой проговорила она. — У вас… достаточно опыта. Альфред задышал вновь, услышав её голос. Его взгляд опустился на её ладони на своём животе, на губах расцвела лёгкая, печальная улыбка. Теперь уж, в самом деле, будь у него другой моральный выбор, он бы не полетел. Затем он, наконец, обернулся, чтобы взглянуть на неё через плечо. Светлая макушка чуть вспушилась от влажности и встречи с тканью куртки, лица не было видно. Но он мог вполне представить. — Постараюсь, Эмили, — ответил он тихо, чтобы не было эха в безлюдном ангаре, и накрыл её руки своими. — Теперь, кроме себя самого, у меня есть и другие причины. Альфред почувствовал, как она кивнула. Больше слов ни у кого не находилось, и не было в том нужды. Эмили, спустя минуту-другую, отпустила его из объятий и, прошептав «доброй ночи», направилась к выходу. Ночи перед заданиями Америка любил проводить в одиночестве, как она помнила (и это не изменилось); хоть её душа боролась с желанием вцепиться в него крепче, потребовать, чтобы он не летел, она глубоко уважала его выбор и его потребность побыть одному. Вашингтон не спала. Не спал и Америка.

***

На рассвете Эмили провожала взглядом истребитель, летящий в мутное неспокойное небо. Подойти лично было не положено по уставу, и в водовороте всего происходящего этому хотелось следовать — это было хоть что-то стабильное и подконтрольное. Контроль ей только и оставался — и за своими чувствами, и за его полётом по радиосвязи. Америка знал маршрут наизусть, Эмили была убеждена в этом; даже если что-то забудет или потеряет видимость, он выберется на смекалке. В течение первого часа связь ещё держалась, он кратко докладывал своё местоположение ровным, сосредоточенным голосом. Вскоре треск и помехи стали чаще — погода брала своё. Ещё через полчаса в эфире остался только шум. Эмили сидела перед рацией, не выражая ничего. Майор Ховард, узнавший её достаточно за месяц её работы, понимал, что это способ справляться с ужасом, который накрывает всё хлеще с каждой минутой. Он молча курил за своим местом — тоже способ сбавить стресс. Нравился ему полковник Джонс: тот напоминал ему его сына — тоже молодой, патриотичный и с шилом в одном месте. Связисты переглядывались время от времени, стараясь поймать частоту. — Помехи, — озвучил очевидное один из них. — Грозовой фронт. — Если не хуже… — добавил второй. Эмили прикрыла глаза; хотелось кружить и биться обо что-нибудь от беспокойства, словно зверь в клетке. Что она может сделать, когда их разделяет небо без возможности связаться? Она взглянула на часы — стрелка доползла до восьми утра. Окно закрылось. «Ну давай же, моё солнце. Возвращайся». И словно в ответ на её слова, радиоприёмник ожил. «База, это Орёл. Возвращаюсь, — трескот помех, неразборчивые слова, но все присутствующие, наконец, отмерли. — Плёнка у меня… Повреждения… значительные. Готовьте полосу». Америка вернулся в начале десятого; из-за повреждений путь занял дольше положенного времени. Даже зная, что он летит обратно, Эмили сердца своего не чувствовала от тревоги. С первым же криком наблюдателей она выскочила из палатки. «Тандерболт» заходил на посадку — живой, но изрешечённый и с дымящимся правым двигателем. Снаряды прошили крыло и хвост, фонарь кабины был залит маслом, но шасси вышли. Самолёт коснулся полосы, но его повело в сторону сразу же: одно из шасси подломилось на подмёрзшей грязи, он клюнул носом, перевернулся, пропахал крылом землю и замер. Эмили побежала впереди всех механиков и медиков, забыв, как дышать, куда бросила трость, забыв про всех и вся. Бегала она быстро. Кабина самолёта была лопнута от жёсткого приземления напрочь, задымление грозило превратиться в пожар с каждой секундой. Америка висел на ремнях, с его лба текла кровь, заливая глаза, лётные очки куда-то слетели. Он был оглушён и дезориентирован, но в сознании. — О боже, Америка… — голоса не было от отчаяния, Эмили чуть ли не бредила, пока рвала ремни голыми руками. Плевать, увидит ли кто, только бы достать его, пока они не взлетели на воздух. — Альфред, держись… — она подхватила его, дорвав ремни, и вытащила на землю, подальше от машины. — Альфред? Америка закашлялся и открыл глаза. Увидев лицо Эмили, он то ли улыбнулся, то ли скривился от боли. — Ты чего без трости… — всё, что он успел сказать, прежде чем выдохнуть и потерять сознание. Эмили сжала его в своих руках, трясясь от сдерживаемых рыданий. «Не умрёт, не умрёт», — лишь эти мысли спасали от безумства. Подбежали санитары с носилками, и только тогда она убрала хватку. Как объяснял его доверенный доктор-майор, Америка просто надышался дымом, затем — резко кислородом, вот и отключился. В остальном его травмы были сущими пустяками: сотрясение, треснувшее ребро, порезы и ушибы. С его чудесной регенерацией вполне через пару дней будет снова в строю. Эмили не уходила ни на минуту, следя за каждым движением доктора, словно хищница. Её глаза, кажется, слепли от сухости, так пристально она всматривалась в Альфреда. К полудню он уже пришёл в себя. Моргая от яркой керосинки, он сразу же нашёл взглядом Эмили. — Привет, — хрипло проговорил он, улыбнувшись, словно видел самое прекрасное за сегодня — её лицо. — Не вижу ничего смешного, полковник, — со всей строгостью сказала она. — «Полковник»? А мне понравилось, когда ты звала меня по имени. Он сбил её с толку моментально, и это раздражало. Глупая девчонка, бросилась наперерез всем, могла выдать себя (и это ещё нужно выяснить), могла взорваться вместе с ним, если бы пошёл огонь; но что уж точно она показала всем, так это свою привязанность. Всё и так несладко, а эту историю запомнят ещё и как роман полковника со своей подчинённой. Этого для Америки она не хотела, но допустила. Она зажмурилась: тоже хороша, что тут скажешь — зеркалила его же поведение. Два сапога пара, чёрт возьми. — Прошу прощения за фамильярность. — Цыц. Я же заказал, что мне понравилось. Он попытался присесть, и охнул от боли в груди. Эмили вскочила, снова забывшись, но осеклась, видя, что Америка справляется. — Вас морфием не накачивали, так что будет болеть. Осторожнее, — скрывала она своё облегчение и смущение за лёгким ворчанием. — Уже понял, — ответил он со смешком. Он смерил её взглядом, таким же нежным и торжествующим, как и во время своей второй попытки сблизиться. — Ты бежала ко мне. Довольно быстро, кстати. Это… занятно. Америка не нашёл лучшего слова, но это было не просто «занятно». Это было любопытно до жути: воплощения территорий нередко обладали способностями, кроме базовой выносливости и бессмертия. Он сильный, а она, выходит, бегает быстрее ветра. И к тому же он, кажется, влюбился заново, когда она спасла его и назвала по имени. Как же много ему ещё неизвестно о ней, и желание узнавать вспыхнуло с новой силой. Эмили считала этот подтекст в выражении его лица. — Потом полюбопытствуете, полковник. Вам нужен отдых, — хоть она и сказала это, но не сдвинулась с места. — Хорошо, — прошептал Альфред, быстро согласившись. Он уже научен, что Эмили говорит и делает что-либо в своё время, и ничего он не добьётся раньше срока. Он нашёл её руку (перебинтованную — видимо, изранила, когда рвала ремни и тащила его по стеклу). — Тогда я посплю, если ты не против. Очень рано встал. С этой полушуткой он прикрыл глаза. Эмили, склонив голову, сделала то же самое.

***

Через три дня возобновились сражения за Мец. Америка, вопреки предупреждениям о возможных слухах о его состоянии, уже сидел в штабной палатке, изучая сводки. Его вылазка поможет американской пехоте и союзникам развернуться в масштабе; это стоило очередной потерянной машины и собственных ран. То ли ещё будет. Чувствовал он себя нормально, хотя бинт на голове мешал. Кроме сводок с фронта его волновало и другое, что не могло случиться просто так. Франция выслал союзникам приглашение на встречу — звал именно воплощения стран, а не верховных командующих их армий. Рискованно перемещаться сейчас, когда сражения случаются на каждом шагу; либо же нужно добираться одному. За день до планируемого отъезда Америка поделился планами с Эмили. Он не знал доподлинно, как много ей известно о других странах (в смысле их имена и внешность), ибо они не обсуждают эту тему; но рассудил, что понимает она достаточно, даже далёкая от мировой политики. — Новости следующие, — он кратко изложил свежие донесения. — И… я еду на встречу союзников. В Париж. — Ясно, — обречённо ответила на это Эмили. Тут лишним было спорить, Америка, как всегда, всё уже решил. — Когда? Позвольте подготовить маршрут и средство передвижения. — Завтра. Благодарю. Америке было неуютно от этого разговора. Всегда было неуютно заставлять волноваться людей, которым он дорог; но он не мог перешагнуть свою суть и, тем более, свой долг. Не сейчас, когда интуиция кричала, что назревает что-то важное. До вечера Эмили была погружена в подготовку безопасного маршрута — хотя это было громким словом; однако, если удача не отвернётся, Америка может добраться до места встречи без приключений. Другое тоже свербило у неё под сердцем — он хочет поехать один. Переступит ли она себя снова и позволит ли ему вновь подвергаться опасности в одиночку? Она хочет и должна быть рядом. Это её долг, как и у Америки — свой. Есть лишь одна проблема: если её заметят в его компании, её узнают. Кроме Франции её знал в лицо, как минимум, Англия; она повзрослела за почти сто лет, но узнаваема. Но с другой стороны — ей нечего делать в комнатах для обсуждений, её туда даже не пустят. — Нет, ты не поедешь, — жёстко отклонил её инициативу Америка, когда она принесла ему готовый план. — Я не допущу, чтобы с тобой что-то… — Что-то случиться может и на базе. Артобстрелы и налёты — обыденная вещь, полковник, — так же жёстко отвечала Эмили. «Вашингтонский» тон вновь заиграл в её голосе. — Ад сейчас везде, просто в разных ипостасях. Я не хочу, чтобы вы… были там один. Америка свистяще вздохнул, горло будто свинец сдавил. Он ожидал споров касаемо безопасности после его последнего полёта, но Вашингтон давила на личное. И давила этим своим тоном, который его по-странному, по-армейски привлекал и заставлял прислушиваться. — Это закрытая встреча, лейтенант, — предпринял он ещё одну попытку. — Ты же поняла, что именно это значит? — Да, я понимаю, что это значит и кто там будет. Я не прошусь за стол переговоров, я прошу разрешения сопроводить вас в дороге, и более ни о чём. Один автомобиль на разбитых просёлках — слишком лакомая цель для атакующих. Вдвоём у нас больше шансов добраться в целости. — Носишься со мной, как с драгоценностью… — начал Альфред, желая возмутиться, что такая забота излишняя. Пулями его решетили на всех войнах, где он был, и отнюдь не каждая оставляла шрамы. — Для меня это так и есть, — лаконично вставила она, пока он переходил к следующему предложению. — Охрана мне не нужна, Эмили, — он попробовал зайти и с другой стороны. Если ей собственная безопасность и вдвое не так важна, как его, то он попробует додавить своей исключительностью. Всё равно у него нет иных козырей против её преданности. — Я Соединённые Штаты Америки, чёрт возьми. Эмили моргнула, слегка удивившись, что Альфред использовал этот аргумент открыто. Они же негласно условились не упоминать это… Либо у него кончились иные способы её переубедить. — Я знаю, — она слегка улыбнулась, понимая, что спорит Америка из-за беспокойства, и чувствуя уважение перед его полным именем. — Вы моя страна. Но ничего не могу с собой поделать. Альфред молчал довольно долго. Эмили не убеждало, что перед ней сидит мировая держава во плоти, не убеждало, что его живучесть и сила сравнимы со способностями бога. Она улыбалась, словно понимала, что даже богу нужен кто-то, кто прикроет его тылы, и варианта наоборот не рассматривала. Альфред не понимал, откуда в ней это. Да, она влюблена, это он знал; но кем же она была и кто она есть, чтобы выражать такую… самоотверженность? Он практически ничего не знал о воплощениях, которые не были странами, к тому же их невероятно мало, и страны берегут их, как зеницу ока; на мировой арене можно заметить разве что столицы крупных держав, но и те часто в тени из-за своей ценности. Ещё их называют «сердцами нации», и это оправдано. У Америки нет ни городов, ни столицы, обретших душу; с чужими он не имел близкого контакта, чтобы понимать их поведение. Эмили воплощает штат, город? Какой? Эта слепая преданность и вера — нормально?.. Он остановил свои мысли и закусил язык. Он обещал не давить, хоть уже и ощущается, что она постепенно открывается. — Ты невозможная, — наконец сказал Америка. — Хорошо. Но ты будешь держаться максимально в тени и без контактов с посторонними, поняла? — Поняла, полковник, — ровно ответила Эмили. Радость, вызванную его согласием, она скрыла. — Я не буду вмешиваться в ваши дела. Моя задача — чтобы вы добрались туда и обратно. — И чтобы со мной ничего не случилось… — кривовато и устало выдохнул он. — Понял я, какие ты себе задачи ставишь. Но… мне нравится. — Он прочистил горло. — Иди собирайся, выдвигаемся затемно. — Есть. Когда за Эмили опустился полог палатки, Америка снял очки и потёр переносицу. Она добилась своего, не зря из страны тянутся разговорчики, что она берёт командование логикой и измором. Оказывается, ещё и за ниточки умеет дёргать. Таковы американские девушки, да? О большем он не мог и мечтать.