Лейтенант Вашингтон

Треск помех

Эмили проснулась, когда автомобиль дёрнуло. Открыв глаза, она поняла, что находится на базе. К полковнику снаружи уже подбежали солдаты и механики. О боже, Америка всю ночь и утро волок сломанную машину вместе с ней в салоне, и как быстро управился… Эмили поспешила выйти. Ночь наложила отпечаток глубоких дум на его лицо, под следами простой физической усталости угадывалась тяжёлая решимость. Вашингтон кивнула ему и поспешила ретироваться, чтобы не мешать ему приступать к делам и не вызывать вопросов у окружающих своим присутствием. Ближе к концу дня от полковника поступил приказ на проведение медкомиссии для неё. Если до этого её лётная пригодность несколько отходила на второй план и приоритетней была её оперативная помощь, то теперь Эмили поняла, что она нужна Америке и как разведчик. Скорее всего, одновременно. Медкомиссия ожидаемо вынесла вердикт о пригодности. Эмили покинула лазарет с чувством лёгкости и освобождения; хоть она и не чувствовала себя загнанной в угол на земле (в немалой степени благодаря отношению Америки), всё равно было приятно знать, что у неё нет преград от неба. Было и слегка жаль: она успела прикипеть к оперотделу, связистам, майору Ховарду… Теперь придётся бывать там реже. На её пути к своей палатке возник посыльный от Америки — тот ждал её в штабной палатке. Альфред сидел во главе стола. Он был бледным, но с налётом вымученного оптимизма. — Лейтенант Вашингтон, — начал он официально, но тон его выдавал не совсем служебный настрой, как и блеск глаз, когда он её увидел. — Присядь. Эмили опустилась на стул рядом. После вылазки в Париж у неё слегка сбились настройки восприятия, она сейчас ощутила, что он позвал её не столько обсудить рабочие вопросы и происходящее, сколько завершить момент в лесу. — Я хочу перевести тебя в штаб, — продолжил Альфред без предисловий. — Официально, с повышением — как старшего аналитика и пилота-разведчика особого назначения. Подчинение напрямую мне; никаких посреднических служб и задержек, все твои данные — сразу ко мне на стол. Эмили моргнула, осмысливая услышанное. Сперва разум заволокло неосторожное счастье, и она еле сдержала улыбку: быть рядом, быть его правой рукой, все первые приказы достанутся ей… Но затем… их роман. Не подтверждённый, но наверняка сияющий слухами. — Это не связано с… — Нет, — слишком быстро ответил Америка. — Даже если бы между нами… ничего не происходило… Я же говорил, что замечаю твои заслуги. Ты хороша… очень хороша. — Эмили чуть чаще задышала, и он кашлянул в кулак, борясь с совсем не служебным настроем. — Это не приказ, я не… это предложение. — Да, — согласилась она. — Но я хотела бы продолжить работать с оперативным отделом. Майор Ховард и его люди доверяли мне, когда никто другой не доверял. Это возможно? — Да, возможно, — улыбнулся Альфред, чуть не ляпнув: «Всё, что пожелаешь». — Договорились. Эмили… — произнёс он чуть тише, останавливая её уход. — Я хотел извиниться за… тогда. — Не нужно извиняться, — тоже тихо ответила она. — Я чувствую… то же самое, — она осеклась и быстро перевела дух. — Я пойду, полковник. Спасибо. — Добро пожаловать в штаб, — кивнул он с расцветшей, очарованной улыбкой. Уже закрыв за собой полог, Эмили услышала облегчённый вздох, а затем падение со стула. Она улыбнулась — кажется, Америка хоть немного счастлив. Даже если это украдено у войны, даже если она дорого заплатила, чтобы оказаться здесь, — всё это стоило его улыбки.

***

На следующий день Эмили снова поднялась в небо, как раз и погода, наконец, позволяла. Незабываемое чувство, как и много лет назад, когда она впервые взлетела на неуклюжей учебной этажерке. «Спитфайр», выделенный ей взамен утонувшего, был новой модификации — чуть быстрее, чуть манёвренней. Америка умеет выбивать технику у командования, стоит отдать ему должное. Вашингтон облетела машину, привыкая к её норову, словно к новому скакуну, а затем взяла свой боевой курс. Арденны. С высоты лесистые холмы казались неподвижным заснеженным морем; идиллия — ни движения, ни дыма, ни единого признака жизни. Но это качественная обманка, как предполагал Америка и союзники. Собственная интуиция Эмили тоже примешивалась в клубок доверия и веры к его подозрениям. Она сделала несколько заходов на низкой высоте, вглядываясь в рельеф местности и рискуя нарваться на зенитки. Фотоаппарат жужжал, отсчитывая кадры. Было тихо, как в раю. Но рая на войне не бывает. Когда плёнку проявили, Ховард, как всегда желающий подсобить, присвистнул: — Это что за чёрт?.. — его грубоватое удивление было подлинным. Он, как и все, считал Арденны островком спокойствия. Эмили склонилась над снимками. На замёрзших дорожках, которые по всем данным должны были пустовать, тянулись широкие следы гусеничной техники. При ярком отблеске белоснежного покрытия, к тому же с высоты, их действительно вживую трудно было увидеть. Следы вели в чащу и там обрывались, словно по волшебству растворяясь среди елей. Но при многократном увеличении становилось понятно: маскировочные сети. Десятки, сотни маскировочных сетей, укрывающих бронетехнику от воздушного наблюдения. — Я к полковнику, — поспешила Эмили, сворачивая драгоценные снимки в рулон. Америка изучал фотографии в полном молчании, мрачнея с каждой минутой. В его глазах лейтенант прочла гнев и решимость — дело действительно было опасной дрянью. Теперь все предположения союзников подтвердились. — Германия и правда собирает там силы, — недобро, резко усмехнулся Америка; гордость тоже была задета. — Прямо, чёрт возьми, под нашим носом. — Главное, что мы убедились в правдивости донесений, — твёрдо сказала Эмили, надеясь удержать Альфреда от эмоционального взрыва. — Нам знать мало, — он откинул снимки, словно они вызывали отвращение, и провёл руками по лицу. — Нужно, чтобы узнали те, кто принимает решения. Завтра ты и остальные разведчики — снова в этот квадрат. Мне нужны доказательства, сколько их там, где именно и насколько готовы. Это серьёзно; меня не станут слушать без этих данных, даже если буду говорить как Америка. Ты поняла задачу? — Так точно, полковник.

***

Практически до конца ноября разведчики летали наизнос, несмотря на неумолимо ухудшающуюся погоду. Снег, обледенения, отмороженные конечности — Америка не жалел своих пилотов. Это малая цена за предотвращение катастрофы, которую чуяло его сердце и интуиция. Ощущение настоящей пытки не покидало его. К декабрю радиосвязь, и без того паршивая из-за туманов и холодов, словно взбесилась окончательно. Каналы, по которым Америка пытался передать срочные шифровки в штаб генерала Паттона, или достучаться до Брэдли, тонули в треске помех, попытки переговоров обрывались на полуслове, а то и вовсе радисты натыкались на молчание часами. Они сбивались с ног, перебирая частоты, усиливая сигнал, меняя точки передачи, но результат оставался ужасающим: ни одного подтверждения о получении данных. Тишина. Время утекало сквозь пальцы, Америка изъедался неутихающей тревогой. В голове его ворочались тёмные мысли, но оформившейся уверенности, в чём причина этого ненормального блока, пока не было. Был ещё способ связи, старый и надёжный — отправить нарочного, мотоциклиста. Конечно, дороги разнесло, на земле непогода доставляла не меньше неудобств, чем на небе, и займёт это бог знает сколько времени, но это тоже был шанс. Однако нарочный не вернулся, информации о получении донесений не поступило. Америка отправил ещё одного, не столько надеясь на успех, сколько желая зацепить закономерность… Да, второй нарочный тоже исчез. Альфред чувствовал себя зверем, попавшим в капкан: либо ломаться и выбираться, либо умирать в мучениях. Чёрт возьми, вот они — данные, от которых зависят жизни нескольких тысяч солдат, лежат на его столе, а он не может даже!.. «Я — Соединенные Штаты Америки, чёрт возьми», — говорил он Эмили всего несколько недель назад. Бравада, достойная бога. Но даже богу нужна связь, чтобы его услышали. Эмили, теперь официально приписанная к штабу, замечала, как Америка изводится, не ест и не спит, общается со всеми резче, жёстче, злее. Она старалась держаться рядом, видя, через какой глухой ад он проходит, докладывала результаты очередных разведывательных вылетов, зная, что новые данные даются ему с болью, но знать их ему было необходимо… Скорость подготовки немецких сил была пугающей. Америку угнетала паника из-за упускаемых возможностей, из-за неспособности повлиять на события, как бы он ни бился. Эмили только на природной стойкости выдерживала смотреть на это. — Полковник, разрешите вылет, — сказала она наконец, подгадав, когда Альфред отдыхал и был относительно не взрывоопасен. — Я донесу информацию до главнокомандующих сама. Он повернулся к Эмили с пугающим взглядом; его глаза были красными от напряжения и недосыпа, на подбородке и щеках следы щетины. Она могла бы пожалеть, что завела этот разговор, если бы не разделяла его отчаяния. Она не только громоотвод от лишнего; сейчас она чувствовала, что имеет право соваться туда, куда он сам не может по тем или иным причинам. Альфред подошёл к ней и наклонился к самому её лицу, пригвождая к месту, с таким выражением, словно лейтенант говорила либо самую оскорбительную вещь на свете, либо более страшную, чем всё вокруг происходящее. — Нет, — тихо, твёрдо, беспрекословно и непререкаемо ответил он. — Альфред… — Нет! — взорвался он. Его довело и её предложение, и попытка оспаривания, и использование его имени. Он придержал Эмили за предплечья и заговорил тише, уже не гневно, а сдерживая бессилие. — Ты себя слышишь? Мои курьеры не вернулись. Мои крики уходят в пустоту. И погода... Если ты… Не надо, Эмили. Прошу тебя, выкинь это из головы. Америка со вздохом обнял её и спрятал лицо в сгибе её шеи. Он еле слышно плакал. Эмили затопила волна сочувствия, слёзы тоже навернулись на глаза. Она обняла его в ответ, прижимая его голову к себе теснее. Это был первый раз, когда он в полной мере не скрывал своих эмоций в её обществе, и первый раз, когда по-настоящему, по своему желанию обнял её. Это была её мечта, но цену за её исполнение она опять заплатила жестокую. Альфред бормотал бессвязно: «Нет, нет, нет…», «Как я могу отпустить тебя?», «Не отпущу», «Ты нужна мне, не смей никуда лететь», и Эмили поняла, что свой изначальный план (предложить полететь вместе) она вычеркнет из своих мыслей тоже. Она взяла его лицо в свои ладони и приподняла, чтобы встретиться взглядом. Альфред раскраснелся, глаза его были затравлены отчаянием. Эмили хотелось умереть от вины, но не раньше, чем она всё исправит. — Я не полечу, Альфред, — успокаивающе прошептала она. — Прости меня. Я найду другой способ помочь тебе. Эмили поцеловала его в лоб и прижала обратно к своей шее. Он не сопротивлялся, а она не ушла, пока он не успокоился.

***

Через пару дней Эмили решила проверить замеченные странности. Она работала в оперотделе время от времени и, видя, как Америка из раза в раз безуспешно пытается докричаться до своих генералов по полевому телефону, решила поизучать свежие радиоперехваты. Не могло всё быть настолько гибло со связью, ведь Америка своим связистам продыху не даёт, хотя бы раз — но удача бы улыбнулась. — Ну и что тут такое… — бормотала она себе под нос, водя карандашом по ленте с записями сигналов. — Чего нашла, Вашингтон? — оторвался от своей кружки с крашеной бурдой майор Ховард. — Сигналы, — она подняла на майора глаза, приглашая присоединиться к расшифровке; всё-таки она больше в графических изображениях разбирается. — Какие-то короткие, нестандартные, взгляните. Ховард, нахмурившись, подошёл к её столу. Эмили указала на всплески на ленте — слабые, едва различимые на фоне общего эфирного шума, но повторяющиеся в определённом интервале. — Глазастая, — похвалил Ховард. — Да, не похоже на обычные немецкие шифровки, даже идут не с фронта. — Они… идут отсюда? — догадка обухом ударила ей в голову, дыхание спёрло. — Да, — ужесточился майор. — Передатчик малой мощности, какая подготовленная тварь. Работает в нашем диапазоне, слушает нас, перекрывает наши сигналы. И своим, возможно, отвечает. Эмили поражённо открыла рот и задышала, жмурясь. Это был шпион. — Боже, всё было так просто… — Но не просто найти, — похлопал её по плечу Ховард. — Беги, доложи полковнику. Игнорируя приличия, Эмили и вправду побежала к Америке. Когда он выслушал её доклад, его лицо сперва стало каменным. Потом он так громогласно рассмеялся, что искры посыпались из глаз. Он хохотал так, что земля, казалось, дрожала, а сам он преисполнился безумством. Воистину, всё было до одури просто. — Ха-ха, о… — пытался отдышаться он от смеха, вытирая слёзы. — Я догадывался, но не думал… — снова приступ поражённого, злого смеха, — что фрицы посмеют… сунуться… в лапы самого Америки. На мою территорию, мать вашу! Эмили наблюдала за его реакцией. Психоз прошедших недель таким способом фильтровался в облегчение, выход нашла и уязвлённая гордость. — Ты обнаружила доказательства? — Майор Ховард помог разобраться. — Но ты догадалась, где искать. Эмили промолчала, зачем-то опустив глаза в пол. Наверное, конфузясь от похвалы, что сейчас может последовать. Не из-за похвалы или славы она это делала, она вообще полезла в радиоперехваты на чистой интуиции. Америка рассмеялся тише, нежнее, подошёл к ней, откинул ленту из её рук куда-то на стол, а затем поднёс её пальцы к своим губам. В этот раз он их горячо, уверенно поцеловал, ничего не стесняясь. — Ты обещала помочь мне… и помогла, — он снова тихо рассмеялся и сжал её пальцы, сделавшись серьёзным. — Мы найдём шпиона. Тихо, без паники… — протянул он, словно затеивал игру. — Усилим охрану у узлов связи, проверим личный состав… Ненавязчиво, чтобы не началась охота на ведьм. На это дерьмо нет времени. А если это диверсант… Будет весело. — Я могу помочь, — сказала Эмили, млея от его властности, но удерживая голову на плечах. — Мы с майором проследим закономерности в сигналах, чтобы понять, откуда именно они идут. — Делай, — Америка взглянул ей в глаза, не поднимая головы от её пальцев. — И докладывай лично мне. В любое время дня и ночи. Эмили сглотнула, краснея и не в силах отвернуться. — Слушай, — Америка улыбался, но был серьёзным, как перед присягой, только вместо библии — руки лейтенанта. — Ты знаешь, что такое фондю? — …Да, — не поняла Эмили. — А ела когда-нибудь? — Нет. — Плохо. Какое упущение. Тогда после дембеля мы идём на ужин. Глаза Эмили расширились. Это удивляло даже больше его эмоциональных взрывов. Боже, свидание?.. Эмили смущённо прыснула. — Полно вам, полковник. До дембеля ещё дожить. — Если меня ждёт ужин с тобой, то дембель случится очень скоро, — пообещал Америка. Тон был полу-игривым, он не умел флиртовать, просто взял на веру, что его слова убедят Эмили согласиться. — …Тогда уж и танцы, — проговорила она. — О… обязательно танцы, — напоследок прошептал он, снова целуя её пальцы.

***

Следующие три дня можно было окрестить не иначе как «охота». Америка словно обрёл второе дыхание — его затравленность ситуацией отошла на второй план; подстёгиваемый уходящим временем, он отдал приказ ненавязчиво усилить охрану на узлах связи, сам занялся проверкой личного состава. Эмили же была занята составлением карты сигналов. Сравнивая время передач с брифингами, вылетами разведчиков, радиограммами переговоров, они с майором Ховардом выявили закономерность: шпион активизировался, когда на базе происходило что-то важное. Самым злящим был факт передач практически минута в минуту, когда Америка только шагал в палатку связистов. — Утечка изнутри, — резюмировал Америка, когда он и Эмили собрались вдвоём в штабной палатке, чтобы свести кусочки паззла воедино. — Эта тварь знает штабное расписание и все мои шаги. Спасибо, что не докладывает, когда я хожу в нужник, — он мрачно усмехнулся. — Он где-то в западной части лагеря, — Эмили озвучила слова Ховарда. — Ближе к складам или ангару. Там экранирование хуже, сигнал чище. — Значит, у него есть доступ к техническим помещениям, — подхватил Альфред. — Удобно: всегда рядом с оборудованием, ни у кого не вызывает подозрений. — Он чуть задумался, прикидывая свои следующие действия. — Я проверю тех, кто имеет туда доступ в ночную смену. Ты пока выясни, не менялся ли рисунок сигналов. — Есть. Эмили стала складывать принесённые бумаги. Альфред притих. — Я знал о диверсиях на других базах, — вдруг заговорил он, почти что исповедуясь, словно желал обвинений и наказания. Эмили остановилась в своих сборах. — Но посчитал, что это байки штабных крыс и со мной этого не случится. Это «Гриф». Немцы забрасывают диверсантов, одевают их в наши формы, придумывают легенды и снабжают портативными способами связи. Наш говнюк портит нам оборудование, спит под боком, ест нашу еду… Веришь или нет, я правда думал, что они побоятся соваться сюда. Вашингтон взглянула на него. Америка редко признавался в ошибках, на публику так вообще никогда. Ей это понравилось. Очень. Но она считывала подтекст: Америка хотел утешения, но обычные, классические слова в этой ситуации не сработают. Если бы она сказала «Ты не виноват» — это бы и её саму разозлило; если бы сказала «Ты делал всё, что мог» — это было бы неправдой. Но всё равно возможности реабилитироваться у него есть. — В ошибках тоже опыт, — сказала она. — Вы их признаёте, значит, урок усвоен. Думайте об этом так, и никому не позволяйте считать, что оплошность фатальна. Альфред смолчал. Слова Эмили показались ему знакомыми, словно из старых-старых, первых уроков… — Найдите лазутчика. И дело с концом. — Да, — согласился он. — Я его прижму. — Какие мысли? — тут же спросила она. — Устрою ему ловушку, — губы скривились в недоброй дуге. — Говоришь, он действует сразу после брифингов? Это же прекрасно. Завтра у нас как раз очень важный брифинг.

***

На следующий день Америка разыграл спектакль безупречно: карты, сводки, громкие обсуждения «нового плана переброски резервов к Адреннам» и «точной даты начала контрнаступления». Штабная палатка сотрясалась от этих профанаций; Америка даже жестикулировал шире и пару раз хлопнул для убедительности по столу. Эмили нервничала, хоть и знала, что Альфред справится. Когда шумный брифинг закончился, он молча накинул свою куртку и вышел из палатки в темноту. Немного погодя, Эмили юркнула в другую сторону, направляясь к группе захвата, чтобы передать лично о начале операции. Она заняла позицию на смотровой вышке, сливаясь с тенями в своей неброской шинели, и вся обратилась в зрение и слух. Ревностно бдит — ничего не может с собой поделать. К тому же, было волнительно увидеть, как Америка справляется с недругом на земле. Ей с «юности» нравилось наблюдать за сценами его боёв. Альфред двигался бесшумно, несмотря на грузные армейские сапоги — на войнах и не такой способности обучишься, разве что парить над землёй физически невозможно. Он не брал с собой конвоя и не доставал пистолет — ему это ни к чему, он бы справился и с десятком диверсантов. Наконец, он заметил фигуру там, где и предполагал, — у дальнего склада ГСМ, рядом с пучком антенных кабелей, уходящих в землю. Человек в американской форме с нашивками сержанта опустился на колено и раскрыл небольшой чемоданчик; антенна передатчика блеснула в свете наддверных лампочек. Америка двинулся к нему, и в считанные мгновения схватил его за шкирку. Диверсант выхватил пистолет, попытался отбиться, да только пальнул в пустоту. Звук ознаменовал начало заварушки. Эмили на своём наблюдательном пункте молниеносно подобралась на звук и включила фонарь, направив его в сторону выстрела; группа захвата выбежала для помощи полковнику, ориентируясь на свет. Альфред уже дрался. Он завуалированно просил её не приходить на стычку, но чёткого приказа не было — кажется, понемногу смирялся, что его лейтенант последует за ним куда угодно, даже на нелицеприятный мордобой. Она подоспела к тому моменту, когда Америка стоял над диверсантом, прижимая коленом его грудь. Одна его рука мёртвой хваткой сжимала тому челюсть, не давая сомкнуть зубы. — Ампулу, сука, вздумал глотать? — прохрипел он; кажется, он был рад дать выход своей ярости. — Здесь я решаю, кто умрёт. Под успокоительные его, живо! — рявкнул он подбежавшим санитарам. — И в карцер. Никаких допросов без моего личного присутствия. Когда диверсанта скрутили и уволокли, а сапёры занялись изучением его передатчика, Америка выпрямился и встретился взглядом с Эмили. Он тяжёло дышал, на скуле алела свежая царапина (ерунда, хотя лазутчик обладал воодушевляющей волей к жизни), но всё лицо его излучало мрачное торжество. И Эмили эта картина воистину усладила. — Ты не должна была сюда приходить, — без упрёка сказал он. — Противоположного приказа не поступало, — ответила она, не сводя с него глаз. — Вы целы? — Цвету и пахну, в отличие от него, — усмехнулся Альфред в сторону, куда увели «крота». — Кажется, сломал ему пару костей. Но я не специально. Просто давно хотел набить кому-нибудь морду. А ты, кажется, прибежала меня спасать? — Прибежала посмотреть. Но я всё пропустила. Америка услышал в её словах восхищение. Конечно, Эмили привыкла к жестокости, будучи военной и живя на этом свете — сколько там лет? — но на миг его прошибло током от удовольствия узнать, что она хотела бы быть в первом ряду наблюдателей за его главной ролью. Девушки обычно более пацифистичны и сердобольны; но Эмили не обычная девушка. — Осторожней со словами, лейтенант, — Альфред подошёл ближе, не сбавляя усмешки, и бессознательно поправил ей сбившуюся прядь, — а то ещё подумаю что-нибудь не то. Нужно идти допрашивать, пока он ещё тёпленький. Жди меня в штабе.

***

Допрос прошёл довольно быстро: пленный, поняв, что яд ему уже не поможет, а Америка выжмет из него душу одними лишь своими пальцами, уже через пару часов сдался. Как они и предполагали, немец был одним из десятков агентов, заброшенных в союзные армии. В этом секторе он был уже две недели, и Америка от души отплатил за всю беспомощность, что посеял своими действиями этот ублюдок. Двоих нарочных, отправленных полковником, по наводке диверсанта нашли в нескольких милях от базы — мёртвыми. Он успел передать своим, что американцы слепы в Арденнах. Наступление свершится в считанные дни. Время было упущено. После допроса Америка оказался в штабной палатке, готовый взорваться. Он же знал, что готовится удар, он же выяснил это досконально, не жалея своих людей, он же бился, как птица в клетке, пытаясь всех предупредить. Безжалостная ирония судьбы и разочарование клокотали по нервам. Сколько людей погибнет, потому что он не прыгнул выше своей головы, когда должен был? — Полковник, — заземляющим тоном позвала его Эмили, когда сердце уже не выдержало его метаний из угла в угол. — Вы сделали всё, что могли, в сложившихся условиях. Это так, — с нажимом повторила она, поймав его убивающийся взгляд. — Если бы не ваши приказы, если бы не наши разведданные, наша армия действительно была бы слепа. Но теперь они смогут узнать, чего ожидать. — Я не успею. — Вы не можете этого знать, — твёрдо возразила она. — Может быть, этих нескольких дней хватит, чтобы привести наших в боевую готовность. Может быть, погода задержит наступление. Вы сейчас же пойдёте и вызовите всех связистов, чтобы пробиться до Паттона. Я лично протащу кабель через весь фронт, если угодно, — нервозность и тревога всё же скользнули в её интонации. — Я наряжу механиков подготовить вам самолёт, а мой «Спитфайр» всегда готов. Мы можем полететь туда уже завтра… Эмили не договорила, потому что Америка в два шага оказался рядом, сжал её лицо в своих холодных ладонях и коснулся лбом её лба. Он жмурился и поджимал губы, словно мысленно моля её прекратить. Ему было так стыдно, так горько, так чудовищно тяжело переживать всё это, а Эмили добровольно вмешивается, предлагает варианты, находит способы помочь и пытается направить бурю в его душе в нужное русло. Это была его мечта — разделять с кем-то это колоссальное бремя, но он не мог и предположить, как страшно будет, когда мечта воплотится в жизнь. — Не утешай меня, — глухо прошептал он, словно считал, что ни одного из этих слов не заслужил. Затем, после паузы, он крепко поцеловал её в лоб. Утром пятнадцатого декабря удалось наконец связаться с генералами — связь наладили, хоть и с помехами. Очередной нарочный был отправлен с конвоем из нескольких джипов в части, расположенные у Арденн. Но было уже поздно: на рассвете шестнадцатого декабря немецкая артиллерия открыла огонь по всему фронту в горах, а через час танковые дивизии пошли в прорыв. «Вы сделали всё, что могли», — слова Эмили полосовали сердце на куски, потому что «Всё» — это если бы Америка остановил наступление. А до этого, как он чувствовал, было ещё далеко.