Лейтенант Вашингтон

Залог хорошего поведения

Арденны, тихий заснеженный рай, превратился в преисподнюю. Базу разбудил отдалённый гул разрывов и содрогание земли, а затем подняла на ноги сирена. Эмили скатилась с койки, хватая куртку и сапоги; снаружи уже кричали, матерились, отдавали друг другу приказы. Небо на востоке полыхало, затмевая боевым маревом рассвет. Она поспешила на поиски Америки, гонимая смесью воспоминаний и дежавю полуторавековой давности, но долго искать не пришлось — он стоял у штабной палатки, даже не одевшись после прерванного сна. Его взгляд был устремлён на багровый горизонт, шею и плечи его потряхивало от сдерживаемой ярости. Он хотел орать, хотел броситься на своих двоих на линию фронта, отбивать лично все восемьдесят километров; если бы не жёсткое понимание неэффективности и глупости таких действий, он бы так и поступил. Эмили подошла к нему по истоптанному грязному снегу, уворачиваясь от носящихся, как муравьи, солдат. — Полковник, — с лёгкой растерянностью в голосе позвала она Америку. Ей было не менее тревожно видеть отблески развернувшегося ада, ведь всего пару дней назад она же ободряла, что не всё потеряно. Лишь бы она не ошибалась… Америка взглянул на неё, слова показались ему излишними; он всё уже сказал до этого. Немцы прорвали Арденнский фронт 16 декабря 1944 — оставалось только пожинать плоды. В масштабах наступления они убедились уже на следующий день, когда до базы, находившейся поодаль и не попавшей под основной удар, стало доходить эхо, как от волны, — американские солдаты, которые смогли выжить и убежать. Они рассказывали о жутком свете, отражённом от низких снеговых туч: вермахт использовал прожектора, чтобы создать «искусственную луну», превратив ночь в сюрреалистический день, полный теней и смертельного ужаса. В хаосе никто не мог понять, где свои, а где чужие, радиоэфир порвался от немецкой подавительной аппаратуры. Америка ненавидел это чувство — когда нужно было реагировать, а не действовать на опережение. Но погода — эта предательская погода, приковывавшая его авиацию и союзников к земле уже какой месяц, — лишала его возможности подняться в воздух для поддержки бедняг, не говоря уже об упущенном господстве. «Шестая танковая армия СС, — читал Америка донесение, и желваки ходили под кожей от гнева, — продвигается к Мальмеди. Пятая танковая — на Сен-Вит и Бастонь». И этим же днём доставили следующее: бойня у Мальмеди случилась, немцы расстреляли больше полусотни американских военнопленных. Двадцать первого декабря пал Сен-Вит, в это же время была окружена и Бастонь. Америка в ярости кричал в палатке связистов на командование, требуя разрешение на полёты. Если и Бастонь, город семи дорог, сдастся, контроль над всем регионом достанется немцам. Разрешения не дали из-за жесточайших морозов. — Мне плевать, — Америка действительно сплюнул попавший в рот пепел от тлеющей сигареты. — Сейчас туман поднялся. На пару часов, думаю, хватит. — О чём вы? — переспросила Эмили, бывшая в курсе всех последних событий — это не сложно, Америка очень громкий на эмоциях. — О Бастони? Вы хотите ослуш… — Да, хочу, — он отщёлкнул окурок из пальцев куда-то в снег. — Парни там еле держатся. Мы доставим боеприпасы, медикаменты. Может, найдётся лишняя одежда. Мороз собачий. — «Мы»? — Эмили с осторожной надеждой взглянула на него. — Ты и я, — подтвердил он. — Ты же не отпустишь меня одного. Эмили расцвела, упустив из внимания поддразнивание. Давно у них не было совместных вылетов. — Я распоряжусь всё подготовить, — зашагала она в сторону складов. — Да, поторопись! — воскликнул вслед Америка. — Только без суеты, это же не свидание. Её дёрнуло на полу-шаге, и Альфред засиял от того, что шутка достигла цели. Не оборачиваясь, Эмили ускорила шаг, а он сбавил улыбку, проведя рукой по лицу. И зачем он дразнит, как мальчишка? Возможно, это помогало психологически — видеть отклик любимого существа, которое пойдёт за ним в самое пекло.

***

Самоубийственный вылет, как, впрочем, можно назвать любое передвижение в этот сектор, и вообще на этой войне. Но важность была катастрофической. Америка не праздно предлагал полететь вдвоём: в паре у них больше шансов, при вылазке в Париж Эмили вбила ему это в голову. Один её «Спитфайр» не унесёт достаточно гуманитарки, чтобы осаждённый город продержался ещё хотя бы сутки; один его «Тандерболт» без прикрытия — очевидная и лакомая цель для зениток. Механики лихорадочно подвешивали под крылья их самолётов контейнеры, Америка сразу же проверял за ними каждый подвес, каждый замок и трос. — Я взлетаю первым, — сказал он Эмили, направляясь в кабину. — Ты справа и выше. Если полезут «мессеры» — отсекай. Ориентир для сброса — церковный шпиль, он ещё стоит. — Есть, полковник. Они поднялись в серое, вздутое снеговыми тучами небо. Видимость оставляла желать лучшего, сразу образовалась наледь на крыльях, двигатели чихали от мороза. Но бывало и гораздо хуже, они справятся. Путь до Бастони прошёл спокойно. Вскоре город показался из-под облаков — окутанный дымом, перекопанный воронками, копошащийся людьми, укреплениями, танками. Самолёты вынырнули близ границ, и в этот же момент попали под обстрел противника. Америка бросил машину вниз, держась своего курса, но вертляя от чёрных разрывов; Вашингтон спикировала следом, закладывая вираж, чтобы отсечь атаку с фланга. «Тандерболт» нёсся над самыми крышами, такой же упрямый, как и его пилот. «Сбрасываю!» — рявкнул он в наушниках, когда показался шпиль церкви. «Сбрасываю», — вторила Эмили. Контейнеры отделились от крыльев и на раскрываемых парашютах полетели вниз. Слышно не было, но было видно, как ликовали люди, заметив ценный груз с неба. «Уходим!» — скомандовал Америка. «Есть! Иду на прикрытие!» «Спитфайр» взмыл свечой, разворачиваясь на обратный курс вслед за полковником. Какой-то «Фокке-Вульф», привлечённый суматохой, замаячил в стороне, и Эмили, не раздумывая, зарядила в него очередью. От неожиданности (откуда здесь американские лётчики, ведь они должны откисать на земле?) немецкий разведчик принял все пули и, задымившись, отвалил в облака. Эмили не преследовала его, свою задачу — прикрытие — она выполнила. В наушниках тяжело дышал Америка. «Эмили?..» — с загнанным беспокойством окликнул он. «Я в порядке. Иду за вами», — ответила она, и затем услышала его долгий, с присвистом, выдох. База уже ждала их возвращения. Если кто и удивлялся выходке полковника и его орлицы, то героизм этого поступка нивелировал все попрекания дисциплины. Только спрыгнув с кабины самолёта, Америка заметил, как колотится его сердце. Как бы он ни скрывался за бравадой и бахвальством, к страху за других — за Эмили — он никогда не привыкнет. Глаза защипало от облегчения, когда она вскинула фонарь своей кабины, и он подбежал, чтобы помочь ей выбраться. Цела и невредима, какое же счастье… Альфред прижал её к себе за плечи, игнорируя свист какого-то зеваки, и замер так на несколько секунд. Эмили улыбнулась, прикрыв глаза от того же чувства.

***

К двадцать второму декабря Бастонь всё ещё держалась, благодаря, в том числе, и помощи этих двух сумасшедших, но мороз убивал не хуже пуль — потери от холода были сопоставимы с боевыми. Воздушное прикрытие всё ещё было невозможно, генерал Маколифф докладывал, что ситуация критическая, но о сдаче речи не шло. Дух этого вояки импонировал Америке и заставлял надеяться, что даже такая катастрофа может ещё обернуться победой. Ховард принёс ему в штаб перехваченный ультиматум от немцев защитникам города. Альфред зачитал текст с кривой, злобной усмешкой, а затем бесшабашно заискрился. — Знаете, что им ответили? — он обвёл присутствующих офицеров взглядом для острастки. — «Пошли нахрен»! — он расхохотался над этим дерзким, почти мальчишеским ответом. — Вот это по-американски, обожаю этого парня! — Но смех сменился решимостью: — Мы должны пробиться к ним. Паттон уже идёт. Я чую, скоро всё изменится в нашу пользу. Готовьте все эскадрильи к переброске. Америка поднял взгляд на Вашингтон. Она слегка улыбалась, прикрыв глаза. Он понял, что она разделяла его довольство от этих относительно неплохих новостей на фоне всего остального. И понял, что, как бы ни хотел запереть, связать её в тылу, не позволить ей лететь вместе с ним, она нужна ему там. Он самодостаточен в любом начинании, справлялся же как-то всю свою жизнь; но когда в жизни появилась Эмили, ему стало казаться, что он и не обязан справляться в одиночку. Она ему это показала. Её взгляд, когда их глаза встретились, говорил о безоговорочном доверии и готовности. — Что вы хотите сказать? — тихо и немного лукаво спросила она. — Я полечу. — Хочу сказать, что буду седым к концу этой войны, — завернул он свои переживания в шутку. — Вы не поседеете. Китаю же пять тысяч лет, и хоть бы что. — А ты его видела? — Разок, — уклончиво ответила она, посылая намёк на неясно что. Америка это заглотил, не задумываясь глубже, а просто доверяя, как и она — доверяла ему во всех своих полу-правдах. База зашевелилась бурной деятельностью после приказа полковника, стало не протолкнуться: все, от механиков до взмыленных посыльных, готовились к переброске сил в Арденны. Америка носился, словно штормовой ветер бил ему в спину, его приказы звучали из мегафонов. Эмили помогала оперотделу сворачивать карты и грузить ящики со сводками в один из немногих уцелевших грузовиков (напоминания о том страшном артобстреле всё ещё вылезали то тут, то там). Чутьё не подвело Альфреда: ближе к Сочельнику, двадцать третьего декабря, небо, словно сжалившись или даря чудо, расчистилось, и авиация союзников расправила крылья. Утром того же дня штурмовики заняли свои позиции. Эмили выделили другой самолёт по приказу Америки — «Мустанг», мощный и своенравный, но послушный в умелых руках. Они у неё, разумеется, росли из нужного места. Она пробежалась глазами по приборам, проверила топливо, убедилась, что крупный калибр готов к бою. Фонарь кабины был ещё открыт, как вдруг фюзеляж качнуло — кто-то тяжёлый взбирался на крыло. — Полковник? — Эмили встретилась взглядом с Америкой. Он балансировал на плоскости, удерживаясь за край кабины, и выглядел довольным напополам с тревожностью. — Наконец реальная война, а, Вашингтон? — улыбнулся он, оглядывая, удобно ли она устроилась в непривычной для себя машине. — Слушай, — он снова посмотрел ей в глаза, голос стал серьёзнее. — Никакой самодеятельности, держись рядом и не геройствуй, — он явно припомнил ей падение в реку. — Не жги топливо опрометчиво, нам ещё обратно лететь. И… Америка запнулся, подбирая слова. Видимо, сказать он хотел что-то более личное, чем эти напутствия. Эмили почувствовала целую гамму эмоций, от удивления до глубокой нежности. Она улыбнулась и коснулась его пальцев, думая, что Альфред закончил, и таким образом показывая, что приняла всё к сведению. Но он не закончил. Альфред подался вперёд, к ней, и Эмили инстинктивно отодвинулась — если это можно так назвать, ведь позади была спинка кресла, отступать просто некуда. — Что вы дела… — прошептала она, но не успела договорить. Америка крепко, неумело, но настойчиво прижался к её губам. Поцелуй. Тепло, мягко, немного больно дёснам от напора. Эмили шумно выдохнула от неожиданности; кажется, она взлетела на небеса, не заводя мотора. Не сравнить с их вынужденным поцелуем под водой. Снизу послышалось грубоватое удивлённое «Ого», от механика или пилота, ознаменовавшее, что слухи теперь официально подтверждаются. Но в этот миг об этом совершенно не думалось. Альфред оторвался от Эмили через несколько секунд, учащённо дыша, и проговорил: — Это мой залог, что ты будешь хорошо себя вести. Иначе отошлю в тыл. И следующего раза не будет. Её губы дрогнули, а в глазах защипало от влаги; в голове пели и кружились ангелы, но она взяла себя в руки. — Нашли время, полковник, — сконфуженно прикрылась она ворчанием. — Не могли дождаться свидания? — Не мог! — воскликнул он, выпрямляясь. — Меня прямо распирает, — он развернулся и спрыгнул на землю. Он был воодушевлён всем: и возможностью лететь, и своей дерзкой, удавшейся шалостью. — Запускай двигатель, лейтенант! Увидимся в небе! Эмили вздрогнула от его громкого победоносного «Воу!» и улыбнулась, провожая взглядом до кабины его истребителя. Солнце зажглось перед её глазами не только над горизонтом. А теперь — вперёд.

***

Близ Бастони уже шла битва за воздушное господство, союзники пригнали свою тяжёлую артиллерию и авиацию и развернули со всей мощью, что накопили за месяцы простоя. Англия, прибывший на помощь, уже был там — расположился на земле в командном пункте. Америка лично вёл группу штурмовиков, Эмили прикрывала его со всех флангов. Он ожидаемо не возражал. Они работали в паре так слаженно, что впору было окрестить это танцем — губительным для противника. Он указывал цель — она заходила первой — он добивал. Его «Тандерболт» носился в небе, как разъярённый мощный орёл, и Эмили, глядя на его самолёт в перекрестье прицела, испытывали почти религиозный трепет. Вот он, её Америка — в запале и восторге сражения, её страна, её любовь, её солнце — сквозь огонь и мороз ведёт всех к победе. Из рваных облаков вынырнуло немецкое подкрепление — небезызвестные «мессеры», ну конечно. Они нацелились на штурмовиков, смешанных из американских и британских пилотов. Англия зарычал в приёмник, а Америка приказал рассыпаться. Вновь завязалась смертельная карусель. Тут Эмили заметила опасность: два «мессера» зашли в хвост замыкающему пилоту, и силы того были неравны, как бы он ни отбивался. Решение её было таким же, как и всегда. «Банши-три, прикройте ведущего, — приказала она одному из своих звеньев охранять Америку. — Этих я беру на себя». Она взяла резкий вираж, пролетая у немцев перед самым носом, словно дерзкая муха перед кошкой, вынуждая тех обратить внимание на себя. «Какого хрена?! — удивлённо взвизгнул Англия в наушниках, услышав в эфире девушку. — Что за чертовщина у тебя, Джонс?!» «Умолкни, старик, — легко огрызнулся Америка. — Поддерживай разговорный протокол, а?» Эмили не то чтобы слушала, в висках обухом бил пульс. Даже голос Англии на общей частоте не вывел её с колеи. Она повела «мессеров» к скалистой гряде, что выступала из декабрьского тумана, словно челюсти чудовища. Пули били по «Мустангу», но это был заложенный риск повреждений перед лицом задуманного. Скала приближалась одновременно с пугающей скоростью и с выверенной взглядом замедленностью. Малейший просчёт — и она врежется. Но это была бы не Эмили Вашингтон, если бы допустила просчёт за штурвалом. За миг до столкновения она рванула штурвал на себя, взмывая свой истребитель вертикально вверх, словно свечу. Она успела, а немцы — нет: один врезался, взорвавшись огненным шаром, второй зацепился крылом за деревья и закувыркался по склону. Эфир заполнился восторженными воплями всех, кто это видел. Америка хохотал победно и громче всех, хоть и был зол и напуган её очередной выходкой. Но какой! «Господи, что у вас там творится?» — раздался полный недоверия голос Англии, услышавшего комментарии своих докладчиков. «Это моя девушка. Правда, с плохой привычкой не подчиняться, жжёт топливо напропалую… Потом устрою ей выволочку». «Какого ху…» — ответ оборвался треском помех или разразившимся кашлем, было не разобрать. «Полковник Джонс, сосредоточьтесь на сражении». Голос Эмили был профессионально-холодным, ничего не выражало её восторженную, адреналиновую дрожь — и не столько от своих манёвров. Она вернулась в строй с горячими щеками и сверкающими глазами. Америка усмехнулся в наушниках на её замечание. «Моя девушка». Какого чёрта он думал? Заявил об этом на все союзные эскадрильи!.. Но звучало это так очищающе, так освобождающе, что Эмили забыла о прошлых трагедиях и текущих, о годах одиночества и выживания, и остаток сражения парила в воздухе, словно на своих собственных крыльях.

***

К вечеру битва выдохлась. Основные силы отправились на свои базы, а поддерживающие «Спитфайры» Англии остались прогонять уже не таких живучих после добротного боя немцев. Америка, вопреки обыкновению, не полетел со своими пилотами «домой»; он посадил свой самолёт на импровизированной полосе у командного пункта. Им с Англией нужно обсудить дальнейшие шаги, пока погода благоволит. — Ну как тебе, Англия? Видел, как мы их уделали? — бодро ввалился в холодную палатку Альфред. — Я же говорил: мои парни дадут жару, стоит только тучам разойтись. Англия с невозможно прямой спиной сидел за столом и пытался согреться своим чаем; плечи его неизменно были напряжены, выдавая настроение из разряда «меня все бесят». Энтузиазма появление этого выскочки не доставило, но взгляд чуть смягчился. — Видел, — сухо ответил Артур и отпил горячего напитка. — В том числе видел, как твой летающий самоубийца устроил в небе корриду. — Ага, — гордо кивнул Америка. — Я было настроился заслушивать посмертное награждение, — поднял бровь Англия, не понимая, о чём Джонс думает. — Ты совсем своих пилотов не контролируешь? — Я её не контролирую только тогда, когда это бессмысленно, — пожал он плечами, слегка скривив губы, мол, «что такого». — Если прикажу — она подчинится, но свою работу она знает прекрасно. «Она». Глаз у Англии задёргался. Совсем Америка с ума сошёл от опрометчивости, чтобы женщину — и на важные сражения допускать? — Ты слишком мягок с подчинёнными, я полагаю, — Артур фыркнул, но тему дальше пока не стал развивать; он отставил чашку на блюдце и постучал пальцем по карте, разложенной по наспех сколоченному столу. — Смотри сюда, — его тон сменился на деловой. — Бастонь хорошо держится, твой генерал на подходе: если не увязнет в этих хреновых снегах, то пробьёт коридор через пару дней. Но северный фланг слишком растянут, моя разведка сообщает, что Германия пытается обойти Сен-Вит и ударить в стык между твоими и моими частями. — Сен-Вит мы уже упустили, — тоже посерьёзнел Америка. — Но если он попрёт севернее, то ляжет под моей артиллерией. Я распорядился, к Рождеству завершится переброска. — Это почти двое суток… Если он ударит раньше… — Не ударит, — усмехнулся Альфред. — У него тоже потери, тоже погода не щадит. Англия, они выдохлись. Сегодняшний день показал, что стоит нам взлететь — и немцы теряют преимущество. Я же говорил, надо давить! Слушайте Америку! Америка захмыкал, кивая головой и довольный собой. Англия поджал губы; логика в словах того была, но природный скептицизм не позволял ему легко соглашаться. — Допустим, — Артур вздохнул. — Тогда следующий вопрос: снабжение. Мои парни доложили, что ты сбросил груз над городом. Насколько я знаю, приказа не было. — Не было, — легко согласился Альфред. Щёки затрещали от широкой улыбки — он гордился своим героизмом. — Я решил, что приказ — это пустая трата времени. — Ты нарушил прямой запрет на вылеты, — устало прикрыл глаза Англия; хоть он и не имел права того отчитывать, из него вырвалось отеческое желание пожурить. — Ага. Я спас 101-й десантный от голодной смерти. Хочешь подать рапорт — становись в очередь за моим собственным командованием. Англия поджал губы: бесполезно спорить. Милый мальчишка, слушавший его наставления века назад с придыханием, испарился и обратился этим невозможным… — Ладно, — цокнул Артур, — с военной частью мы закончили. Теперь, — он сложил руки на столе, словно участливый учитель (у Америки всегда от этого нервно чесались бока), — скажи мне, как у тебя дела. — У меня всё отлично! — немедленно оскалился Альфред во весь ряд зубов, игнорируя раздражение от вопроса. — Немцев бьём, наступление тормозим, скоро Паттон придёт и мы устроим им взрывную вечеринку. Тьма поводов для радости! Англия промолчал. Америка продержался под его взглядом секунд десять, затем улыбка чуть потускнела, он насупленно закатил глаза. — Ладно, дела не очень, — признал он с неохотой. — Последние недели — это какой-то кошмар. Диверсанта из «Грифа» на днях поймали, я думал, что укокошу его ещё до показаний. Представляешь, я думал на погоду, а это из-за «крота» связь не работала. Куча людей погибла. А я сижу и думаю, сколько ещё могу продержаться. Но всё не так фатально, правда? Америка говорил легко, почти беззаботно, но не все этим обманывались; Англия — один из них. Ему ли не знать, как тяжело стоять прямо, когда кости в коленях трещат от груза ответственности, что они — страны — несут на своих спинах. — Ты не всесилен, — негромко вздохнул Артур. — Ага, спасибо за напоминание, — буркнул Альфред, но принял утешение. Англия помолчал ещё немного, собираясь с духом задать вопрос, который вертелся у него в мозгу ещё с боя, когда он услышал в эфире женский голос. «Моя девушка», — сказал Америка тогда во всеуслышание. Он, конечно, самоуверенный и увлекающийся парень, но такого даже он раньше не вытворял. — К разбору полётов, Америка, — кашлянул Артур в кулак. — Та девушка, о которой ты протрубил на весь эфир… Что это значит? — А что это может значить? — Альфред мгновенно ощетинился, хотя внешне остался таким же раздолбаем. — Завидуешь? — Было бы чему, — отрезал Англия, проигнорировав провокацию. — Если ты влюбился в смертную, тебе же хуже. Не приходи потом реветь. Ты забыл, как переживал из-за Дейви?.. — Она не смертная, — перебил его Америка, сам от себя не ожидая, что кинется защищаться правдой, а не шутками, как обычно. Возможно, «влюбиться в смертную» ему показалось большим злом, ведь среди подобных ему такое вызывает глубокое недоумение. — Она воплощает мою территорию. Артур замер. Его брови поползли вверх, а в груди шевельнулось неприятное, сосущее предчувствие. — Территорию? — он как-то неоформленно занервничал, и Америка это заметил. — У тебя… появился кто-то ещё? Ты уверен? — Да, Англия, уверен. — Америка подобрался, пока не понимая, от чего дальше защищаться. Конечно, новые воплощения всегда вызывают интерес, но он не хотел делиться большим, чем уже успел ляпнуть. — Как её имя? — Тебе какое дело? — Альфред ещё больше насторожился, упрямо вздёрнул подбородок. — Она — моё внутригосударственное воплощение. Ты лезешь в мою страну, сколько себя помню, но в этот раз — отвали. Англия раздражённо сглотнул. Джонс часто хвалится чем-то новым, раздуваясь от гордости (даже если это оказывается потом ерундой), а тут… почему такая реакция? Не совсем в его духе. Подозрения продолжали шевелиться внутри британской державы. — Я всё равно узнаю, пацан, — ультимативно надавил он. — Мои методы помнишь? Америка сверлил его взглядом несколько долгих секунд. Размышлял, постукивая пальцем по столу, стоит ли говорить, учитывая неясную судьбу Эмили и ореол загадок, которым она окружена. Но Артур не блефует в своей «угрозе»; если Америка сам скажет имя, то получит хоть немного контроля над ситуацией. — Ладно, — нехотя бросил он. — Эмили. Англия не дрогнул, услышав ответ, но взгляд его на пару мгновений расфокусировался, и если бы он уже не сидел, то обязательно перевёл бы дух. Но какого чёрта? Это совпадение или?.. — Что за реакция? — была очередь Альфреда настораживаться поведением собеседника. — Ты её знаешь? — С чего бы мне её знать, если она только появилась? — сразу же отбрехался Англия, закладывая для отвода глаз свой фирменный язвительный тон. Но лучше выяснить, как много знает сам Америка. — А ты её знаешь? — Достаточно. Она отменная лётчица, верно служит… — Нет, — прервал Артур. — Ты знаешь, что она воплощает? Альфред напрягся, подавляя желание пуститься в скандал. Уж не на эту тему. Он выбрал доверять Эмили и не позволит никому попрекать его выбор ждать от неё правды. Да, мягкосердечно, может, даже наивно; но она умоляла его ждать и доказала, что достойна доверия. — Англия, а может, ты закроешь рот? — с картинной скукой отчеканил Америка. — Серьёзно, если не заткнёшься, я перекрою тебе все поставки. Тот сперва хотел возмутиться его тоном, но послушно закрыл рот, рассчитав, что угроза непреклонна. Да, Англия пошёл на риск, подпортив Америке настроение, нарвался на негатив… Но Джонс сказал всё, что он хотел выведать: под боком у него греется воскресшая столица, и, слава богам, он её ещё не вспомнил, иначе Англия вылетел бы из военного союза быстрее, чем стреляет зенитка, и сам получил бы шрапнелью в спину. За свою Роуз он и вдвое не так сильно беспокоится, как Америка носился вокруг своего сердца в прошлом. Получается, Вашингтон всё такая же умная, какой Англия её и запомнил, — сберегла хрупкое положение вещей… И всё такая же сердечная, раз заплела их обоих в клубок чувств… Альфред насладился паузой и эффектом, а затем, словно по щелчку, переключился обратно на роль лёгкого, беспечного, издевательски-дружелюбного союзника. — Ну что ж, славно, — он хлопнул себя по коленям, вставая изо стола, — дела обсудили, планами обменялись, считай, встретили Сочельник по-семейному. Счастливого Рождества, старик. Постарайся не отморозить тут себе ничего важного, пока я добываю нам победу. — Счастливого Рождества… — буркнул Англия ему вслед. Он развёл огонь в трубке, затянулся дымом и печально рассмеялся. «Ну держись, выскочка, — с горечью подумал он. — Ты только держись. И мне бы продержаться теперь — хотя бы до конца войны».