Я ищу тебя в зазеркалье, посмотри в отражение

      Илья крутится перед зеркалом с лампочками во весь рост, разглядывает себя со всех сторон, поправляет рукава, проверяет сетку. Джинсы — единственное, что не удосуживается его внимания: он выступает в них уже который раз, они, привычные, почти естественно сидят на ногах. Логично — джинсы и джинсы, что в них может быть такого.       Кофта нужна здесь только для вида: тонкая, почти прозрачная ткань и сетка не скрывают буквально ничего. Но так и должно быть — в этом суть. Его тело должно быть видно. Его мышцы должны выступать на тонкой бледной коже, торс должен просвечивать под черной тканью.       Илье не нужно выделываться, чтобы от него тащились. Но он повыделывается, потому что ему мало.       — Ты очень в этом хорош, — Петя сидит в кресле в гримерке, делая вид, что очень озабочен происходящим на экране телефона. На самом деле — во все глаза следит за Ильей, и Илья это прекрасно видит.       Он не против. Он хочет, чтобы Петя смотрел. Хочет, чтобы Петя хотел.       — Я знаю. В этом и смысл, — Илья фыркает. Петя — Илья видит через зеркало — закатывает глаза. Но хитрая улыбка, которую он пытается закусить, все равно скользит по губам.       Волосы уложены, хотя это ненадолго: совсем скоро от вращений они все равно растреплются. Илья проводит по ним рукой, вертит головой. Все должно быть идеально.       Все и есть идеально.       Петя больше не шифруется — откидывает телефон на кресло, сам медленно поднимается, чтобы подойти к Илье со спины и прижаться, уложив подбородок на плечо и скрестив руки на животе. Илья видит в отражении их обоих: Петя контрастирует рядом с ним — загорелый, весь в родинках, в своей голубой толстовке и с лохматыми, длиннющими волнами на голове. Одно общее — голодный взгляд.       — Ты нарцисс.       — Тебе нравится.       Петя шарит по нему глазами, оценивает, вожделеет — Илья следит за двигающимися зрачками в отражении и наблюдает, как Петина рука с живота ползет выше — к шее. Медленно-медленно, элегантно — Петя играет. Показывает шоу. Кончики пальцев горячо проводят по нежной коже, гладят кадык. Илья чувствует, как тяжелеет его дыхание, как хочется махнуть ресницами и прикрыть глаза. Хочется раствориться в Петиных сильных руках, отдаться, позволить все. Хочется, чтобы до шоу было чуть больше времени.       — Может, мне оставить тебе засос? — спрашивает Петя скорее у себя, чем у Ильи, проводя пальцами под челюстью — там, где ускоренно бьется артерия. — Прямо здесь… — Илья не может оторвать взгляда от его пальцев в зеркале. Он знает, что Петя делает это специально — аккуратно, грациозно, со всей его аристократичностью. Делает, потому что знает, что Илья сходит от этого с ума. — Чтобы все видели. Чтобы все знали, что для них это тело недосягаемое, что им можно просто смотреть, а кому-то — трогать. Кому-то очень везучему. Кому-то… тайному… — Петя понижает голос почти до шепота, говорит прямо в ухо, обжигая шею своим дыханием.       Еще чуть-чуть, и Илья уже не сможет выйти на лед.       Но Петя знает, когда прекратить. Он не делает ничего, чем угрожал, только мягко целует в затылок и отходит, довольно скалясь. Он прекрасно знает, какой эффект производит на Илью, и с удовольствием этим пользуется. Илья не против. Пока их игры никого не спалили, это горячо и хорошо, и Илья готов поддаваться, готов следовать правилам, готов сам их создавать. Готов стоять в гримерке за пять минут до выступления и чувствовать жар на своей коже.       Он переводит дыхание. Петя внимательно за ним наблюдает.       — Я отсосу тебе после выступления. Ты пиздецки горячий в этой кофте.       — Я буду думать только об этом.       Громкий настойчивый стук в дверь прерывает их флирт. Пора.       — Не своди с меня взгляда. Каждое движение — только для тебя. Весь я только для тебя.       Илья выступает, и все его мысли только о Пете. О том, как он стоит у борта, неотрывно глядя на Малинина, как облизывает губы и тяжело дышит — а Илья знает, что воздуха в его легких катастрофически не хватает от того, какой Илья. Петя от него в восторге, и Илья упивается этим, только сильнее раззадоривает голод.       Илья выгибается кошкой на платформе — ребра выступают из-под кожи и тонкой сетки, — откидывает голову назад, открывая бледную шею и выразительный кадык, думает о том, как Петя пялится на него, и каждое движение, каждый взмах рукой, каждая дуга и каждый прыжок — все только для него, для Пети. Для того, чтобы он глазел, чтобы жар прожигал его с ног до головы, чтобы руки дрожали от желания и предвкушения.       Илью самого трясет — от резких поворотов и высоких акселей, от Петиного взгляда, за который Илья цепляется после каждого элемента, от собственной программы, которую он вытачивал с особой грацией, зная, что она — чтобы его хотеть. Илья кайфует от самого себя, от того, как съедают его глазами зрители, от того, как принимает его лед, ведут коньки, от того, как Петя за бортом каждый раз отзывается ухмылкой, стоит на него только посмотреть. И Илья с большим трудом держит себя на подрагивающих ногах, не разрешая дать себе слабину, иначе он свалился бы посреди арены. И от того, как приходится себя сдерживать, тоже кайфует, потому что это горячо.       Петя не устает повторять, что Илья больной — так кайфовать от самого себя, — и что будь у Ильи возможность, он трахнул бы свое отражение, но Илья на такое только скалится. Потому что знает, что Петя прав, и потому что знает, что Пете это нравится. Они оба больные, и оба от этого кайфуют, и в этом безумстве они вдвоем и погорят.       На финальной позиции Илья едва не падает, потому что дрожащие — и от проката, и от Пети на трибунах, взгляд которого он ловит и выдерживает долгие секунды, пока Петя, закусив губу, не покидает свое место — колени держат едва-едва. Жаром обтягивает все тело, пускай Илья на льду в полупрозрачной одежде. Илье срочно нужно в гримерку.       Дверь за ним захлопывается так же быстро, как он врывается в комнату, обтирая лицо влажным полотенцем. Петя, конечно, уже тут, куда еще он мог уйти: стоит весь такой показательно спокойный и невозмутимый, но чертята плескаются на дне глаз, Илья хорошо научился их различать.       — Я едва не кончил прямо там, — шепчет Петя, притягивая Илью близко-близко, прижимая его тело к себе, и глубоко целует, не давая ответить.       Он сжимает талию Ильи крепкими руками — специально, сильно, вытягивая из Ильи прерывистый выдох прямо в губы, кусает нижнюю губу выделяющимися резцами. Едва не задыхается, вкушая Илью.       — Едва не? Значит, я плохо отработал. В следующий раз буду голым выступать, — отрывается Илья и тут же тянет Петину толстовку через голову. Петино тело срочно нужно увидеть, нужно потрогать. — Будут смотреть и знать, что не могут меня заполучить. Что я только для тебя.       Петя отзывается на это тихим стоном — Илья знает, как ему нравится властвовать, нравится обладать и собственничать. Почти так же, как самому Илье. Только Петя, в отличие от Ильи, никогда не ревнует, Петя знает, что Илья и так только его и никому не удастся заполучить Илью ни при каких обстоятельствах. Ему нравится, когда мечтают все, но обладает только он. Нравится быть особенным.       Илья жадно очерчивает его горячее тело руками, скользит по плечам и груди, по мышцам на руках, оглаживает шею и за нее же притягивает голову к себе — целует жарко и напористо, легко сжимая пальцы на коже. Петя давится — даже не от давления, только от ощущения чужих пальцев на шее. Илья мучает, не сжимает сильно, как любит Петя, только слегка надавливает, дразнит, указывает, что власть в его руках. Руке.       Петя даже не пытается забрать власть себе. Петя ее разделяет.       Он опускается на колени, смотрит открыто и вызывающе прямо в глаза, ухмыляется своими пухлыми, красными от поцелуев-укусов губами, и у Ильи от этого его вида в глазах все мутится. Непонятно, кто кого соблазняет сильнее. Петя, не отрывая взгляда, ловко своими длинными пальцами развязывает ремень, тянет ширинку вниз. Джинсы безвольно падают к щиколоткам. Петя хватается рукой за ягодицу Ильи, находя опору, второй рукой стягивает белье, освобождая вставший член. Илья коротко облегченно стонет, прикрывая глаза.       Петя проводит кулаком пару раз по длине, размазывая выступившую смазку, оставляет на коже живота, бедер мокрые поцелуи, почти просто лижется, слегка кусает тазобедренные косточки, пока Илья, не выдержав, не вплетает в его волосы руку, надавливая.       — Смотри, — говорит Петя, и Илья распахивает глаза, глядит на него таким же, как у самого Пети, мутным взглядом, сглатывает тяжело. Но Петя коварно ухмыляется, щурится: — не на меня.       И тогда Илья поднимает взгляд, ловит в зеркале перед ними самого себя — тяжело дышащего, едва стоящего на ногах, раскрасневшегося и жаждущего. А на коленях, раздвинув ноги, Петя касается головки языком — медленно, неспешно, так, чтобы подразнить Илью еще сильнее. От вида Илья жмурится, потому что вынести это, не кончив тут же, невозможно, но Петя настойчиво повторяет: «Смотри», — и Илья повинуется, возвращая в отражение взгляд.       Петя проходится горячим языком по всему стволу, обводит пульсирующие венки, собирает смазку, обхватывает губами головку — Илья не видит, но отчетливо чувствует. Он надавливает на Петину макушку сильнее, рукой сжимает пряди, ворошит волосы. Петя поддается, опускаясь ниже, захватывая глубже — все еще медленно и аккуратно, в своем темпе. Илья быстро перехватывает инициативу, давит на голову, заставляет расслабить горло и заглатывать так, как хочется самому. Но Пете нравится, Петя довольно стонет, обволакивая член вибрацией.       Илья смотрит неотрывно на них двоих в отражении, смотрит, как его рука сама задает Пете темп, смотрит, как Петя послушно принимает и двигает головой, отдается под контроль. Илья не может сдержаться, тянет свободную руку к своему телу, к животу, оттягивает край прозрачной кофты, ведет ладонью под ней — по выступающим ребрам, по груди. Захватывает пальцами сосок, гладит, покручивает. Ведет выше, очерчивает выступающие ключицы и шею. Горячо, очень горячо. И до безумия хорошо, когда Петя давится от напора, сдавливает член и с громким хлюпом отстраняется — слюна размазывается по губам.       — Ты дверь не закрыл, — шепчет он, поворачивая голову назад и глазами находя взгляд в отражении. — В любой момент сюда могут зайти и увидеть, как я отсасываю тебе на коленях, пока ты пялишься на себя в зеркало.       — Сомневаюсь, что ты бы остановился, — выдыхает он прерывисто.       — Довел бы тебя на глазах у несчастливца. Кончил бы мне на лицо, смотря на кого-то другого, да? — скалится Петя. — О ком ты сейчас думаешь, Илья?       Илья в ответ громко стонет, закатывая глаза, и только тянет Петю обратно за волосы.       Двигает рукой ритмично, вынуждая Петю давиться, прижиматься носом к лобку, тереться о покрытый мелкими темными волосками низ живота. Петя податливый, принимает глубоко и умело, очень правильно выглядит с губами, растянутыми на члене Ильи. Илья смотрит ему в глубокие, хитрющие глаза долгие секунды, пока Петя позволяет, и чувствует, что на грани. Что от теплого, влажного рта, от Петиных движений, от его взгляда и вида возбуждение плотным узлом стягивается внизу живота, готовое взорваться при каждом толчке. И Петя, конечно, тоже чувствует, как начинает пульсировать член в глотке, как совсем тяжелеет дыхание Ильи и как стоны — несдержанные и откровенные — вырываются чаще и чаще, а Илья едва на зажмуривается.       Но Петя отстраняется, резко поднимаясь на ноги. Илью жжет граничащим с болезненным возбуждением, он разочарованно шипит сквозь зубы и распахивает глаза, пытаясь отследить прячущегося за его спину Петю.       — Ну куда ты? — хрипит он, когда Петя обхватывает его торс со спины одной рукой и утыкается подбородком ему в влажное от испарины плечо. Илья косит на него боковое зрение.       — Посмотреть на тебя, фетишиста, хочу, — усмехается Петя.       Сам хрипит, горло наверняка саднит и будет першить еще пару дней. Кажется, Петя получает от этого свое личное удовольствие. Ему всегда нравится помнить, нравится быть меченным красными засосами или фиолетовыми, иногда желтыми синяками, розоватым кольцом от руки на шее, саднящим горлом и ноющей челюстью. Нравится быть меченным Ильей. Так, чтобы быть открытой тайной среди людей — и чтобы никто даже подумать не мог, что что-то не так, чтобы ничего не замечали и невозмутимо разговаривали, но чтобы Петя знал, помнил, держал в голове, что под одеждой — космос.       И кто из них после этого фетишист? Илья не удивится, если однажды Пете по-настоящему понадобится зритель. Не удивится, потому что ему, Илье, зритель понадобится тоже.       Петя тычет пальцем Илье в щеку, побуждая отвернуть голову обратно в зеркало. А потом ведет рукой вниз, обхватывает член Ильи, ведет быстро и резко, больше не дразнясь и не играясь: Илья справится с этим сам. Теперь Петя задается целью наконец довести Илью до удовольствия.       — А я, может, в рот тебе кончить хотел, — но это, на самом деле, уже не важно, потому что Петя не отрывает от его отражения взгляда, даже, кажется, не моргает, когда ускоряет движения рукой. И Илье совершенно без разницы, рот или кулак.       — Еще успеешь.       Пете нужно всего пару раз провести по члену Ильи, и он пачкает Петину руку, зажмуриваясь и напрягаясь, громко простонав в пустоту. Ноги слабеют, и хотя Илья точно не упадет, Петя все равно перехватывает его поперек груди сильными руками — всегда так делает, когда нет полноценной опоры. Просто на всякий случай. Есть в этом что-то, что заставляет Илью не привычно гореть откровенным возбуждением, а закусывать искреннюю улыбку. Он отходит быстро, восстанавливая дыхание глубокими, длинными вдохами, пока Петя обтирает руку о брошенное на стол рядом полотенце.       — Все-таки ты нарцисс. Кончил на собственное отражение, — усмехается Петя, то ли пытаясь продлить удовольствие грязными разговорами, то ли искренне потешаясь.       — Я кончил, потому что ты мне дрочил. Сдается мне, что ты просто прикрываешься мной, и зеркала здесь возбуждают тебя, — Илья скептично улыбаются, кажется, нащупывая правильный ответ, когда Петя несерьезно закатывает глаза.       Илья выпутывается из Петиных рук, впивается в Петины губы кусачим поцелуем, прижимая его к стене. Петя ластится, довольный, что теперь и ему перепало. Илья скользит руками под пояс Петиных брюк, под резинку белья, обхватывает член. Петя стонет несдержанно, крепко цепляясь за плечи Ильи и откидывая голову, волосы падают ему на лицо, липнут к мокрому лбу. Илья сжимает руку, проводит большим пальцем по головке, пока губы примыкают к открытой шее.       Илья, как и Петя, пока не может оставлять открытых следов, но ему достаточно целовать, облизывать, вести носом по линии челюсти. Засосы он оставит дома — на Петиной груди и торсе, внизу живота и на плечах. И потом, через пару месяцев, когда закончится сезон и они смогут позволить себе несколько недель без пристального взгляда камер, раскрасит Петю, как пустой холст.       Петя выдыхает прерывисто и коротко, жмурит от удовольствия глаза, слегка подается бедрами навстречу, гонясь за собственным оргазмом, и Илья не хочет заставлять его ждать: он тянет вторую руку к Петиной шее, обхватывает под кадыком. Петя вымученно стонет, крепче сжимая пальцами его плечо, и замирает в ожидании. Илья давит на шею, не полностью перекрывая кислород, не рискуя оставить розоватое кольцо из пальцев, но чтобы Петя довольно дернулся, закусывая губу, и ускоренный пульс отчетливо застучал под подушечками.       Илья следит за Петиной реакцией, за дрожащими ресницами и инстинктивно приоткрытыми губами, за сжимающимися на плечах ладонями, чтобы заметить, когда ослабить хватку, и ускоряет руку на члене. Петя сам ему помогает: еще парой судорожных выдохов выпускает весь воздух из легких больше не вдыхает, зажмуриваясь и напрягаясь совсем сильно.       — Не увлекайся, я не контролирую твое дыхание, когда ты сам, — шепчет Илья, хотя Петя, кажется, его сейчас не слышит.       Он дергается и все-таки впускает воздух в легкие, когда Илья чувствует влагу на своей руке. Петя роняет голову Илье не плечо, отходя от оргазма, спешное горячее дыхание обжигает ключицу. Илья вытаскивает руку из штанов, тянет пальцы ко рту, под усталый Петин смешок показательно облизывает их с утрированным причмокиванием.       — Люблю твои руки, — хрипит Петя, втягивая Илью в глубокий мокрый поцелуй.