Алым по белому

Высокая фигура не стала ждать ответа или каких-то слов от хозяина дома. Он даже не посмотрел на хакера — лишь резкое, хищное движение плеч, и Севен остался у него за спиной, словно пустое место. Теламон прошёл мимо него с такой скоростью, что воздух свистнул, и сразу, без единой заминки, направился в комнату к пострадавшему. Оказавшись там, он на мгновение замер. Его взгляд — холодный, цепкий, как стальной крюк — скользнул по лицу Эллиота. К глаза сразу бросилась кое какая деталь — алые глаза. Тут же он всё сразу понял. В следующую секунду лицо Теламона исказила такая ярость, что вены на лбу вздулись. Севен попытался шагнуть вперёд, открыл рот, чтобы объясниться, — но не успел. В следующее мгновение его горло сдавило невидимой, ледяной хваткой. Пальцы, которых он даже не видел, впились в кадык с такой силой, что хрустнуло — негромко, но отчётливо, как ломается сухая ветка. Севена оторвало от пола на добрых полметра. Он повис в воздухе, беспомощно дрыгая ногами, и вцепившись обеими руками в свою шею, пытаялся ослабить хватку, но там было пусто — только собственная кожа, на которой уже проступали багровые полосы. Он захрипел. Из горла вырвался не то стон, не то всхлип — мокрый, булькающий звук человека, которому не хватает воздуха. Он хотел что-то сказать. Оправдаться. Попросить пощады. — Но его грубо оборвали. Голос, пропитанный яростью, ударил по ушам, заставив стёкла в шкафу мелко задребезжать: — Я приказал тебе защитить его! А ты обратил?! Ты хоть понимаешь, что будет, когда его отец узнает об ЭТОМ?! Всё, что строилось годами пойдёт в мусорку из-за одного тупого ублюдка! ТЕБЯ! Он сжал хватку сильнее. Севен дёрнулся всем телом, изо рта вылетели брызги слюны. Его лицо начало наливаться синюшным оттенком, глаза налились кровью — тонкие красные нити лопнувших сосудов поползли к зрачкам. Эллиот оцепенел. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, панически, сбивчиво. Он попытался что-то сказать — раскрыл губы, втянул воздух, — но в этот момент на него упал чужой взгляд. Всего один взгляд. Тяжёлый, маслянистый, как прикосновение мёртвой руки. В нём не было угрозы — только абсолютная, ледяная уверенность. Эллиот почувствовал, как его собственная кровь застыла, превратившись в колючий лёд под кожей. Голос умер в горле, даже не родившись. Язык прилип к нёбу. Он замер — ни вдоха, ни выдоха, ни мысли. Только белый шум в голове и одна единственная команда, вбитая в спинной мозг: не двигайся. не дыши. не существуй. В тишине, нарушаемой только хрипом Севена, раздался глухой удар — мясо встретилось с полом. Хакер рухнул, как мешок с костями, и тут же скрючился, судорожно хватая ртом воздух. Шея его была расцарапана в кровь — там, где он сам бессознательно рвал кожу ногтями. Багровые следы чужих пальцев уже превращались в лилово-чёрные гематомы, похожие на ожерелье из синяков. Очки слетели в сторону. Он кашлял — глухо, с болью, выплёвывая тягучую слюну на грязный пол. Эллиот смотрел на это уже не глазами — каждой клеткой тела. Рука, зажавшая рот, онемела, но он боялся её убрать: казалось, если разожмёт пальцы, из горла вырвется крик, которого он не сможет контролировать. От вида шеи хакера — неестественно вывернутой, с красными прожилками от пальцев — к горлу подкатила тошнота. Страх и жалость сплелись в колючий комок, который метался в груди, заставляя взгляд лихорадочно прыгать: с чудовищной фигуры Теламона на скрюченное тело на полу и обратно. Воздух стал вязким, как болотная трясина. И тут фигура медленно, с ленцой сытого хищника, развернулась к Эллиоту. Теламон даже не запыхался. Ни один мускул не дрогнул на его лице — лишь стряхнул с пальцев невидимую пыль, словно избавляясь от надоевшей мошки. Движение было таким равнодушным, что это оказалось страшнее любого крика. А потом он сделал шаг. Один шаг. Тяжёлый. Неумолимый. Половицы жалобно взвизгнули под его весом — долгим, хриплым стоном старого дерева, которое умоляло о пощаде. Эллиот вжался в диван так отчаянно, что пружины заскрежетали в ответ, будто их сдавливали тиски. Он пытался исчезнуть — втянул голову в плечи так, что захрустели позвонки, сжался в комок, став вдвое меньше. Дрожь пробила его мелкая, судорожная — та, от которой стучат зубы и не слушаются пальцы. Глаза расширились до предела, вокруг зрачков засияли белые ободки, и в этом расширении не было ничего человеческого. Только животная, первобытная паника, которая выжигает разум дотла. Которая оставляет одну-единственную команду, пульсирующую в висках: бежать, спрятаться, раствориться, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд. Но тело не слушалось. Оно приросло к дивану, как мышка под взглядом удава — ещё живая, но уже мёртвая. — А теперь… примите мои извинения, если я вас напугал, младший Билдер. Голос прозвучал пугающе ровно — будто человек давно разучился чувствовать. Ни дрожи, ни дыхания. Одна пустота. Капюшон мантии скрывал лицо, но даже эта чёрная тень, казалось, давила на плечи, заставляя воздух вокруг становиться плотнее и холоднее. Только ледяная, вековая непоколебимость. — Мне искренне жаль, что с вами случилось такое. — Он сделал паузу, и в этой паузе послышалась далёкиайя, едва уловимая жалость, которую заметить было почти не возможно. — И отдельное извинение за то, что этот… «молодняк» втянул вас. Последние слова он выплюнул, словно они обжигали язык. Голос стал грубым, пропитанным таким презрением и злобой, что у следящего перед ним, перехватило дыхание. Но спустя мгновение — голос снова выровнялся. Будто ничего и не было. — Ладно. — Тень под капюшоном чуть качнулась. — Думаю, вы и сам понимаете: если ваш отец узнает… вряд ли из этого выйдет что-то хорошее. Он соизволил повернуть голову. Не спеша. С подчёркнутым пренебрежением. Словно делал одолжение самой гравитации. Уголок губ дёрнулся вниз — в гримасе высокомерной гадливости. И когда его взгляд упал на виновника этого убогого перформанса… В нём не было ни ярости. Ни интереса. Только холодное, аристократическое отвращение. Отвращение не к человеку. А к существу. К существу, из-за которого всё, что было создано с таким трудом, могло рухнуть в мгновение. Он по-прежнему лежал на полу, пальцы — как когти — судорожно впились в шершавые доски. Боль ушла. Но не исчезла — она оставила после себя липкую, живую пустоту. Бездонную. Такую глубокую, что дна не было, и оттуда, снизу, тянуло холодом. Воздух больше не слушался. Он хватал его ртом — коротко, по-собачьи, судорожно, — но лёгкие превратились в мешки с песком: не раскрывались, не принимали спасительный глоток. Вместо воздуха внутрь, под рёбра, заползало нечто живое. Тёплое. Чужое. Животный, безликий страх обволакивал сердце, как смола. Руки шарили вокруг вслепую, отчаянно, будто утопающий в чёрной воде. Очки отлетели в темноту, и мир без них превратился в дрожащую мазню: чёрную, грязно-серую, пульсирующую в такт ударам. Пальцы тряслись так сильно, что стёкла жалобно звенели, сталкиваясь с досками, и этот звон был единственным звуком, не дающим провалиться окончательно. Наконец он нащупал их и пальцами нацепил на переносицу — мокрую от пота, слёз и ещё чего-то липкого — и медленно, словно боясь увидеть то, что ждёт в темноте, поднял взгляд. И тут же вздрогнул. Всем телом, до самых костей. Потому что тишину — густую, как смола, — разрезал чужой, ледяной голос: — И чего ты там расселся? Вставай. Быстро. И шуруй сюда. В этих словах не было и намёка на просьбу. Только приказ. Голый, обжигающий, как удар плетью. Властный. Жёсткий. От него кровь не стыла — она превращалась в густую, тяжёлую, почти мёртвую массу, от которой становилось дурно просто быть. Потому что каждый мускул в этом теле, каждый выдох, каждая дрожащая жилка говорили яснее любых слов: ослушаешься — убьют. Даже не поморщатся. Хозяин дома понял: выбора больше нет. Ноги налились свинцом — не своим весом, чужим, давящим, как будто кто-то сверху навалился всей тяжестью. Он поднялся, едва не оседая обратно в липкую темноту, и, волоча шаги, двинулся вперёд. Тело колотила крупная беззвучная дрожь. Голова опустела. Там, где ещё недавно были мысли, теперь сияла чёрная дыра, и в ней пульсировало одно: тупой, ледяной, всепожирающий страх. Оказавшись рядом, он так и не поднял взгляда. Глаза вцепились в пол — в грязные стыки половиц, в собственную никчёмную, распластанную тень. Тишина сгустилась в липкий студень, и в этой мёртвой тишине слышно было только одно: как хрипло, надрывно, с каждым ударом готовое разорваться, бьётся его сердце. Теламон молчал. Каждая секунда давила, как могильная плита. Наконец он проговорил — тихо, вязко, без всякого выражения: — Ты не сказал ему про письмо. Я прав? В ответ — только один короткий, судорожный кивок. Раздражённый выдох. Теламона прозвучал как предсмертный вздох палача. — Принеси. Живо. Хозяин дома кивнул, не глядя, и побрёл на кухню. Там, на голом столе, под тусклым светом одинокой лампы, всё так же лежали то письмо и визитка. В голове больше не гудело. Там было пусто и черно. Он не ожидал такого — но теперь уже поздно. Пальцы тряслись так, что он дважды ронял конверт. Глубокий, судорожный вдох — воздух показался ледяным и спертым. Выдох. Вернувшись, он, словно слепой щенок, вытянул руку с письмом вперёд. Теламон молча забрал. Бегло скользнул взглядом по бумаге — и очень медленно, с тугой, неумолимой тяжестью, повернулся к Эллиоту. Тишина в комнате сгустилась до вязкой, почти осязаемой тяжести. — Я буду краток, Эллиот. — Голос Теламона прозвучал глухо, как удар по наковальне. — Тот вампир… что напал на тебя. Он замолчал ровно на секунду. В этой паузе могла бы уместиться чья-то жизнь. И Эллиот вдруг понял: слова «помягче» не существует. — Он был заказным. Не профессионал. Скорее расходник. Орудие, которое не ждало отпора. — Теламон чуть склонил голову, и на дне его глаз блеснуло что-то чужое, почти неуместное. Жалость. От которой стало только страшнее. — Дальше… думаю лучше будет, если ты сам прочтёшь. Письмо легло на стол, как приговор. Эллиот смотрел на белый, помятый, прямоугольник, и в горле медленно разворачивался колючий, сухой ком. «Неужели? — Мысль ударила под дых.— На самом деле — меня хотели убить специально? " Пальцы задрожали мелкой, противной дрожью. Он не смел взять конверт. Но взгляд Теламона — тяжёлый, сверлящий, как раскалённое шило — прибил его к дивану. Ослушаться было нельзя. Он вырвал письмо. Почти украл его у судьбы. Но читать не стал. Сначала просто держал, чувствуя, как немеют подушечки пальцев. Потом медленно опустил глаза. И — строчки поплыли. Кровь застыла не постепенно. Она превратилась в лёд за одно мгновение. Букашка. Мусор. Преграда, о которую вытирают ноги. Горячие слёзы ударили внезапно, обожгли щёки. Голова сама упала вниз. Капли падали на колени, скатываясь по коже. Прошло несколько минут. Вечность. Когда он заговорил, голос был чужим, хриплым, словно его выдирали из горла клещами: — Для чего… — всхлип разорвал слово пополам. — Для чего им это? Теламон ответил не сразу. И в этой тишине Эллиот услышал, как тикают часы на стене — как отсчитывают что-то невозвратное. — Не знаю наверняка, — тихо, почти по слогам, выдохнул вампир. — Но скорее всего… цель — твой отец. А ты — просто способ. Ключ. Или дверь, которую не жалко выломать… Уж извини за прямолинейность. Удар был точнее клыков. Эллиот не закричал. Он вообще перестал слышать себя. Только ощутил, как под рёбра вползает что-то ледяное, острое и живое. Не боль — хуже. Понимание своей цены. Ноль. Пустота. Ступенька, с которой стряхивают грязь. Мысль впилась и начала раздирать изнутри, оставляя рваные, кровоточащие пустоты. Она не жгла. Она съедала. Слёзы хлынули градом. Мир превратился в мутное, дрожащее пятно. В груди что-то сжалось до хруста — будто невидимая ладонь схватила сердце и принялась медленно перетирать его в пыль, хотя скорее в ничто. Он хотел одного: провалиться сквозь пол. В чёрную, ледяную бездну. Только бы не чувствовать. Только бы не слышать эхо этих слов. Но тело не слушалось. Оно лишь сотрясалось в судорожных, рваных всхлипах — и в этой тишине они звучали страшнее любого крика… Наблюдая за ним, взгляд фигуры — тот самый, что прежде не выражал ровным счётом ничего — переменился. Это ещё можно было не уловить, почти не заметить, но в нём проступила жалость. Да, он оставался грозным в своём образе, грозным до хруста в челюсти, до тяжести в воздухе. Но даже за этой бронёй он не сумел скрыть то, что разъедало его изнутри. Он выдержал паузу — долгую, вязкую, как закипающая смола. А потом заговорил. Странно, почти чужой жалостью. Так, будто говорил не Теламон, а кто-то другой — человек, по ту сторону этого образа: — Прости, Эллиот… Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так. Но, увы, твоё незнание могло поставить твою жизнь в куда бо́льшую опасность. Хакер, стоявший неподалёку, всё ещё держался за горло — оно болело невыносимо, безбожно. Но сейчас ему было на это плевать. Эта боль казалась мелочью, пылью, скрипом где-то на периферии. Потому что внутри вызревало иное. Иная боль. Та, что сидела на душе, на сердце — там, где собирался разорвать грудную клетку в клочья ледяной ком. Он не мог смотреть на него. На человека, который не заслужил этого. Не заслужил этой боли, этих знаний, этой гнилой правды, обрушившейся на голову. Севен стоял как статуя. Замер. Не смел пошевелиться от страха перед Теламоном. Но чем дольше он стоял в этом оцепенении, тем отчётливее понимал: ещё мгновение — и он не выдержит. Каждое движение давалось через силу, через липкий, животный ужас перед тем, кто в любой момент мог оставить от него лишь мокрое место. И ему было плевать. На ужас. На угрозу. На всё. Он медленно — будто сквозь густую, ледяную грязь — приблизился к Эллиоту. Сел рядом. Замер на мгновение, когда рука уже потянулась к чужому плечу. Внутри всё кричало: «Остановись. Не лезь. Это не твоё дело». Но, взглянув на содрогающуюся парня, он понял: отступить сейчас — предательство. Предательство не только Эллиота. Но и себя. Он положил ладонь на плечо. Потом — вторую. И, не спрашивая разрешения, осторожно — словно боясь раздавить что-то хрупкое, почти невесомое — притянул его к себе. Обнял. Крепко. Так, будто пытался собрать разбитого человека заново, по осколкам. Одна рука гладила Эллиота по спине — медленно, ровно, в ритме умирающего сердца. Другая — просто держала, не давая упасть. Он ничего не говорил. Слов не было. Было только одно: остаться рядом. Выдержать эту тьму вместе. Не дать ему провалиться туда, откуда не возвращаются в одиночку. Эллиот не заметил этого жеста. Лишь когда его прижали ближе, с силой уткнув лицом в чужое плечо, он на мгновение замер, словно переводя дыхание перед бездной. Но тишина длилась недолго. А потом он разбился окончательно. Эллиот уткнулся ещё глубже, с отчаянной жадностью ища укрытие, и продолжил лить — горькие, обжигающие, бесконечные слёзы. Они впитывались в чужую одежду, оставляя на ней влажные пятна боли. Он мог лишь беспомощно вцепиться в эту одежду, но нет — не в одежду. В чужую душу. В ту самую душу, которая сейчас держала его на краю, не давая провалиться туда, откуда он уже никогда не вернётся. Его тело судорожно трясло, крупная дрожь пробирала до костей, а всхлипы — надрывные, хлёсткие, как удары плетью — разрывали тишину. Они не глушились чужим телом. Напротив — отражались от стен дома, от голых половиц, заполняя собой каждую пустоту, каждый угол. Теламон наблюдал за ними молча, и в его взгляде что-то неуловимо сдвинулось, треснуло по отношению к хакеру. Его поразило другое. Этот парень — через страх, через поступок Теламона — осмелился подойти. Просто подойти и обнять Эллиота. Теламон раздумывал, как поступить. Он ещё не всё рассказал им, не всё закончил, но сейчас… момент оказался раздавлен этой сценой. Не время. Сделав глубокий, усталый выдох — будто выпустил из лёгких весь воздух вместе с остатками решимости — он отвернулся и проговорил глухо: — Ладно. Оставлю вас двоих. Он повернул голову к Севену. И на этот раз голос его звучал иначе — тише, с непривычной смягчённой нотой, и взгляд погасил прежний холод. — 007н7. Я напишу или позвоню тебе, чтобы решить, что делать дальше. Пока я поставлю защиту, чтобы вас не засекли другие. Эллиот остаётся у тебя. На всё время. А потом… потом придумаем. Дождавшись короткого кивка, Теламон ушёл на кухню. Оттуда донёсся приглушённый звон стекла — он оставил в холодильнике несколько пакетов с кровью, с запасом, чтобы хватило двоим. Затем едва слышно прошептал что-то — слова растворились в воздухе, не имея формы, но дом дрогнул, накрытый невидимым, плотным, барьером. Всё стихло. И через секунду Теламон исчез. Оставив их наедине — в мёртвой тишине, где остались только чужое дыхание, мокрая от слёз ткань и дрожащие пальцы, что так и не разжались. Прошло пять минут? Или уже час? Они оба потеряли счёт. Время словно замерло, сжалось в тугой, тёплый кокон, где больше не было места ни спешке, ни прежним страхам. Усталость тяжелым одеялом накрыла их двоих — мягко, безжалостно, но почти ласково. Слёзы Эллиота закончились сами собой. Не резко, нет. Просто в моменте он понял, что выплакал всё до дна. И на их место пришла пустота. Но не та, ледяная и острая, что грозила разбить его изнутри. Нет. Другая — глубокая, как тёмная вода в старом колодце. Она заполнила его полностью, но почему-то не давила. Просто была там. Тягучая, чуть колючая по краям. И единственной искрой света в этой тягучей пустоте оставался этот человек. Тот, кому Эллиот никогда не поверил бы раньше. Именно он — не чужой, не случайный — сидит рядом, гладит по спине, не морщится от мокрых щёк и прерывистого дыхания. От этой мысли внутри что-то старое, ненужное треснуло и осыпалось. Но вместо него, как ни странно, выросло что-то другое. Маленькое, тёплое, ещё не оформленное. Но уже живое. Красные, опухшие глаза слипались. Тишина. Мягкие прикосновения к затылку. Размеренное, бесконечное поглаживание по спине — вверх, вниз, вверх, вниз. Всё это действовало как тёплое молоко на ночь: не спасти, не вылечить, но хотя бы убаюкать. Тело курьера обмякло, почти полностью доверившись чужим рукам. Глаза закрылись сами. Он провалился куда-то глубоко и тёмно, но там было не страшно. Хакер замер, чувствуя, как тяжелеет на его руках чужое дыхание. Осторожно, чтобы не разбудить, он отстранился, посмотрел на осунувшееся лицо. И тут он почувствовал странное, незнакомое облегчение: с ним всё хорошо. Хотя бы сейчас. Вернувшись в прежнее положение, он наконец откинулся на спинку дивана, поднял ноги Эллиота с пола и укрыл его пледом. Он не смел разрушить эту — пусть короткую, пусть хрупкую — но идиллию. А потом и его веки тоже начали тяжелеть. Медленнее, тяжелее — мешала боль в шее. Но сон всё равно настиг его, утянув одним глазом куда-то в мир Марфея, пока второй ещё пытался следить за дыханием уснувшего рядом. Неизвестно, сколько времени прошло. Время словно растворилось в чём-то вязком, потеряв счёт минутам. Но один взгляд в окно прояснил всё — наступил вечер. Уставшие, догорающие лучи солнца всё ещё пытались пробиться сквозь плотно зашторенные окна, отчаянно окрашивая стены комнаты в болезненно-тёплый, оранжевый цвет. Однако с каждой минутой они сдавались, уползая куда-то в небытие, оставляя после себя лишь липкий полумрак. Эллиот нехотя приоткрыл глаза. Веки щипало от высохшей соли слёз — это ощущение было почти незаметным, фоновым, как гул далёкого города. Он машинально потёр один глаз рукой и, озираясь, сразу же наткнулся взглядом на хакера. Тот спал, неестественно склонив голову набок. Шляпа уже давно скатилась за диван, потеряв свою загадочность. Очки съехали с носа, готовые вот-вот сорваться в пропасть. При виде этой беззащитной картины на губах Эллиота дрогнула слабая, горькая усмешка. Но она тут же разбилась, наткнувшись на память — на следы на шее Севена, которые горели напоминанием. От их вида душу скрутило холодной болью. А потом стало ещё больнее. Воспоминания хлынули потоком, накрывая с головой. Стало дурно — к горлу подступила тошнота. Но Эллиот запретил себе думать об этом сейчас. Он не имел права. Он снова перевёл взгляд на спящего. И в этот момент взгляд упал на его руки. Руки Севена лежали на нём. Аккуратно. Бережно. С такой отчаянной нежностью, будто старались не просто укрыть, а спрятать его от всего мира вместе с тем пледом, что был накинут сверху. От этой простой, молчаливой детали на душе вдруг стало легче — теплее, что ли. Словно в промёрзшую тьму бросили слабый уголёк. Собрав остатки сил, Эллиот дотронулся до плеча хакера и, боясь спугнуть это хрупкое спокойствие, тихо позвал: — Севен… Севен. Хакер приоткрыл глаза с трудом, словно веки налили свинцом. Взгляд был мутным, затянутым пеленой, а слух едва цеплялся за обрывки слов, тонущие в ватной тишине. Собственное имя пробилось сквозь этот туман отрывками, заставляя его дёрнуться. Он почти вскочил, но тело не слушалось, и голос сорвался на растерянную, сиплую скороговорку: — А! Я… я не сплю. Всё нормаль… Но тут же зрение сфокусировалось — сначала расплывчато, а потом резко, до боли в глазах. Увидев перед собой испуганную мордашку Эллиота, он на секунду выдохнул, позволяя панике отступить. Поправил сползшие очки, потёр переносицу и проговорил, всё ещё массируя веки. Голос сел и отдавал хрипотцой, от чего ему придавалась какая-то странная и гипнотическая деталь. — А. Это ты, Эллиот. Зевок разорвал тишину — глухой, почти звериный, заглушённый ладонью. Хакер мотнул головой, прогоняя остатки сна, и снова перевёл тяжелый, заспанный взгляд на парня. — Ты как? Всё нормально? — спросил он, хотя сам уже знал ответ. Эллиот не нашёл сил даже поднять голову. Она упала сама собой — медленно, безвольно — прямо на грудь хакера. Только тогда он, кажется, заметил это, но поправлять не стал. Сквозь силу вымолвил, еле шевеля губами: — Честно… я не знаю… Слова прозвучали так тихо, будто их было стыдно произносить. Эллиот уставился куда-то вниз, не в силах поднять взгляд. И тогда чья-то чужая рука легла ему на макушку. Пальцы бережно, почти невесомо прошлись по спутанным, сбитым в колтуны волосам. Этот жест был теплее любых слов. — Понятно… — выдохнул хакер. — Ну, пожалуй, это неудивительно. Глаза Эллиота на миг расширились, он рывком поднял голову, но удивление на его лице продержалось недолго. Оно сползло, уступая место чему-то зыбкому, почти умиротворённому. Черты хакера разгладились, став спокойными и даже отстранённо-безбрежными — ровно до того мгновения, пока взгляд Эллиота не упал на его шею. Кровопотёки и гемотомы, перемешанные с хаотичными полосами царапин. Они смотрелись на коже дико, болезненно. От них хотелось отвернуться — но он уже потянулся к ним рукой, сам не замечая этого движения. — Твоя шея, — выдохнул он. — Моя шея.? Ай! Как только кончики пальцев едва коснулись повреждённого места, хакера пронзило резкой болью. Он вскрикнул — негромко, но надрывно. Эллиот отшатнулся, словно его ударило током. В его глазах мелькнул неподдельный испуг. Только сейчас до него дошла вся абсурдность, вся глупость этого поступка. Он заметался, начал сбивчиво, почти судорожно оправдываться: — Ой! Прости, пожалуйста! Я… я совсем не подумал! Я просто… — Эй, — голос хакера прозвучал тихо, но твёрдо. — Тише ты. Всё в порядке. Не надо так волноваться, слышишь? Эллиот поднял на него встревоженный взгляд, несколько секунд колебался, а потом неуверенно кивнул. Его взгляд метался: от лица хакера — к его шее, от шеи — обратно к лицу. Мысли окончательно спутались, пока они не упёрлись в аптечку, оставленную на краю стола. Не раздумывая ни секунды, Эллиот встал, схватил аптечку и вернулся. Хакер настороженно проводил его взглядом. — Эллиот, ты чего? — Я хочу обработать твою шею, — голос его прозвучал глухо, но в нём чувствовалась странная, почти отчаянная решимость. — Хорошо? От такого жеста Севена охватила паника. Он растерянно замахал руками, словно отбиваясь от невидимой угрозы. — Хей! Хей! Ты чего? — голос сорвался на хриплый шёпот. — Всё нормально, правда. Не стоит так утруждаться. Я сам… потом… честно. Эллиот не ответил. Вместо этого он обдал хакера долгим, тяжелым взглядом — неуверенным, но непоколебимым. В нём читалось железное обещание: он не отступит. Севен понял это мгновенно. Горло сдавило от чужой, навязчивой заботы. Он мог лишь устало, почти обречённо выдохнуть, сдаваясь: — Хорошо. Я понял. Давай только побыстрее. Взгляд Эллиота мгновенно смягчился. В нём даже мелькнуло что-то радостное, детское — будто он получил разрешение сделать что-то важное. Доставщик смотрел на него и чувствовал, как внутри всё ещё клокочет старая обида за прошлые унижения и резкое обращение. Но сейчас этот голос тонул в огромной, давящей благодарности. 007н7 вытащил его из лап смерти. Оставался рядом. Каждый раз пытался спасти и утешить. И пусть злость ещё тлела где-то в самых глубинах, сейчас ей не осталось места. Усевшись напротив, Эллиот щёлкнул аптечкой. Резкий запах антисептика ударил в нос обоим. Когда ватный диск коснулся рваных краёв раны, Севен не сдержал тихого, скулёжного звука — сквозь стиснутые зубы. В комнате было слышно только его прерывистое дыхание и шорох бинтов. Эллиот работал молча, но его пальцы были аккуратны, почти нежны. От этой сцены у них обоих появилось чувство дежавю, но какое-то обратно. Закончив, он убрал всё в аптечку и поднял взгляд. — У тебя есть лёд? Севен сглотнул ком в горле. — Да. В морозилке был. — Он поморщился, пытаясь сфокусироваться на лице собеседника. — Чтобы отёк убрать, да? Эллиот коротко кивнул. Хакер привстал, чувствуя, как комната слегка плывёт перед глазами из-за прошлой неприятной боли. — Подожди тут. Я сейчас вернусь. Хорошо? — Хорошо, — голос Эллиота прозвучал слишком тихо в опустевшей комнате. Как только Севен скрылся из виду, пространство вдруг стало чужим и враждебным. Тишина давила на уши, тени от старой грязной люстры казались когтистыми лапами. Странное, липкое чувство тревоги поползло по позвоночнику — почему стало так страшно? Стало трашно остаются даже сейчас одному .Сердце колотилось где-то в горле до тех пор, пока в проходе не раздались знакомые, тяжёлые шаги хозяина дома. Эллиот выдохнул с облегчением. В руках Севена был пакет со льдом, который он через силу, морщась от холода и боли, прижимал к шее. Периодически он перекладывал его из одной руки в другую или на секунду убирал, шипя сквозь зубы. — Ну что, теперь доволен? — процедил он сквозь зубы, периодически шипя от холода и острой боли — каждый раз, когда край пакета со льдом касался шеи. — Да, — эхом отозвалось из темноты. Тихий, почти умиротворённый ответ. Он был рад, что смог помочь, но странное, липкое чувство тревоги, поселившееся в груди, после того как он остался один, не отпускало. Оно сжимало внутренности холодными пальцами. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Её нарушал только стук капель талой воды с пакета, падающих на пол, пока один из них не заговорил первым. — Может, пошли поедим? — голос хозяина дома прозвучал неожиданно громко в этой гробовой тишине. Он кивнул на кухню, указав свободной рукой, и добавил, стараясь говорить обыденно: — Мы со вчерашнего вечера ничего нормально не ели. Как идея? — Давай, — выдохнул Эллиот. Словно соглашаясь не на ужин, а на перемирие с самим собой.