Алым по белому

Так вот и новая часть . Вот только не знаю почему, но мне не очень нравится как вышло . Эх ладно

***

Прошло минут десять, ну, может, двенадцать с половиной — считать в такой момент было бы верхом оптимизма. Из ванной наконец показался Эллиот. Выражение его лица не предвещало ничего, кроме желания немедленно кого-нибудь придушить. Со стороны дурак, конечно, подумал бы: «Бедняга, его замучили тревожные мысли в тишине и одиночестве». Как бы не так. Тревожные мысли тут были ни при чём — все лавры достались чёртовому водопроводу Севена, который подарил Эллиоту (он пока не решил, то ли «фантастический опыт», то ли «лёгкую попытку суицида») совершенно иной спектр переживаний. Эллиот успел пару раз схватить кипятком по хребтине, после чего, словно по щелчку пальцев садиста-водопроводчика, ему выдали ледяной душ «в подарок». Он отморозил себе всё, что только можно и даже то, что нельзя по определению. Выходил он не расстроенным — нет, это слишком слабое слово. Эллиот был зол настолько, что готов был подойти к спящему хакеру и с чувством глубокого удовлетворения зарядить ему по шее. За что? За вопиющую халатность. Ведь предупредить, что вода в доме ведёт себя как нервная истеричка и мечется между «кипятком» и «полярным кругом», было так сложно? Если бы в доме горел нормальный свет (неслыханная роскошь, да), можно было бы насладиться зрелищем: руки и ноги Эллиота украшали живописные багровые пятна — одни места аккуратно обварены, другие — с синевой, будто он только что с Северного полюса вернулся. Вытерев мокрые волосы (слава всем богам, в раковине вода наконец-то соизволила вести себя прилично), он откинул полотенце на спинку дивана и с чувством собственного достоинства повалился на него и перевёл взгляд на хакера. Тот, разумеется, видел уже десятый сон. "Даже не шелохнулся, паразит" — громогласно подумал про себя парень , решая совершать ли свою наижелаймую месть или всё же не стоит . Эллиот и сам не заметил, как глаза предательски закрылись, и вслед за этим счастливчиком он провалился — нет, не в пучину гнева, а в глубокую, тяжёлую дрёму. Хоть где-то повезло, — мелькает слабая, почти детская мысль, но тут же гаснет. Потому что всегда есть это «но». Оно живёт в груди, свёрнутым клубком проволоки. За ночь он вырывался из сна пять раз. Пять раз он просыпался в холодном поту, с мокрыми волосами и липкой от страха спиной. И каждый раз одно и то же. Один и тот же сон. Будто кто-то включил пластинку заново — и игла снова царапает по живому. Он садится на диван , хватая ртом воздух. Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас расколет грудную клетку. Он будто маленький , будто беспомощный. Он снова ничего не смог. И только когда сознание, наконец, шепчет: «Это был сон. Только сон», — он обессиленно падает на спину. Подушка летит на лицо. Он давит ею, словно пытается задушить сам себя. Потому что внутри — крик. Негромкий, но такой отчаянный, что разрывает горло изнутри. Крик, которого никто не слышит. Даже он сам. Он убирает подушку. Надежды на нормальный сон больше нет. Есть только усталость — та, что живёт в костях, в каждом позвонке, в каждом воспоминании. Он закрывает глаза. И проваливается. Снова . Он снова там. Сидит за столом. В кругу семьи. В кругу тех, кто должен быть родным. Силуэты друзей расплываются, как акварель под дождём, — далёкие, ненастоящие. Но отец и Мия — чёткие, как лезвие. Он узнал бы их из тысячи, даже сквозь слёзы. Всё выглядит почти нормально. Но Эллиот знает: это ловушка. В воздухе висит напряжение, густое, как сироп. Все чего-то ждут. Все смотрят. Все знают что-то, чего не знает он. Он опускает глаза. В тарелке, как в мутном зеркале, отражается его лицо. Глаза всё ещё голубые. Зубы всё ещё ровные. Нет клыков. Он почти верит, что сегодня обойдётся. Почти верит, что он — нормальный. Что все , что было до этого — страшный сон . — Эллиот. Почему ты не ешь? Голос отца. Такой знакомый, что сводит челюсть. Такой далёкий, что не согревает. Эллиот вздрагивает всем телом — мелко, по-щенячьи. Он хочет ответить. Хочет объяснить. Но внутри — пустота и паника. Вместо слов — дрожащие пальцы, которые хватают вилку. Серебряную вилку. Боль вспыхивает мгновенно — острая, как ожёг . Он отбрасывает её, и та с глухим стуком падает на пол. Но поздно. Взгляды всех, кто был за столом, вонзаются в него. Он чувствует их кожей, каждым нервом. Взгляд падает на тарелку — клыки и алые глаза снова на месте . Секунда — и лица расплываются. Друзья превращаются в тени. Чудовищные, нависающие, давящие. А отец и Мия… Они остаются собой. И это самое страшное. Потому что он видит их лица отчётливо. И в их глазах — только отвращение. Только разочарование. Эллиот хочет исчезнуть. Прямо сейчас. Провалиться сквозь землю, раствориться, перестать быть. Слёзы текут сами. Не от боли в руке. От того, что он снова не оправдал. От того, что он неправильный. От того, что даже во сне он не может быть хорошим. Он сжимается, становится маленьким-маленьким, хочет спрятаться под стол, зажмуриться и не видеть этих глаз. Но земля уходит из-под ног. Стул падает в пустоту. Холодную. Бесконечную. Он летит вниз, и ветер свистит в ушах, и последнее, что остаётся с ним, — взгляды отца и Мии. Они всё ещё смотрят. В них только отвращение и разочарование . Мгновение — и он снова открывает глаза. В поту. В тишине. В почти пустой комнате, где никто не придёт и не скажет, что всё в порядке. Он лежит, глядя в потолок. Дышит медленно. Дрожит. И знает: сейчас он снова закроет глаза. И снова сядет за этот стол. Снова увидит эти взгляды... Мысли вязкие, как июльская смола, тянут его на дно. Всё глубже. Всё чернее. Там, куда не достаёт свет. Слёзы не текут — они рвутся наружу. Горячие, беспощадные, стремительные. Скатываются по щекам быстрее, чем он успевает смахнуть их дрожащими пальцами. Он закрывает лицо ладонями, и в этом жесте — целая жизнь: отчаяние без дна, усталость, что давно перешагнула границы безумия, и то странное, давящее чувство, когда весь мир сжимается до размеров собственной груди. Ещё миг — и трещина пойдёт по нему самому, тонкая, как волос, но смертельная. Он больше не выдержит. Не выдержит из-за кошмаров, что повторяются, как бесконечное колесо сансары, — затягивают, кружат, роняют в ту же пропасть. Не выдержит из-за страха, который въелся в кожу, как старая боль. Не выдержит из-за… И вдруг — сквозь ватную пелену, сквозь тишину, что пульсирует в такт сердцу, — он слышит звук. Где-то сбоку. Тихий. Но живой. Живой, как первый вздох. А следом приходит ощущение: под головой больше нет пустоты. Там — тепло. Упругое, лёгкое, дышащее тепло. Это не подушка. И не диван. Это что-то другое. Что-то странно знакомое . Руки сами собой отлипают от лица — медленно, неохотно, будто боятся поверить. Он поворачивает голову, и сквозь мутные, солёные разводы слёз проступает знакомый силуэт. Размытый но почему-то уже родной. — Севен? — голос ломается на середине имени , переходя в тихий шёпот , чтобы не разбудить человека рядом . Глаза распахиваются — широко, до боли. Одно мгновение — и та тяжёлая, чёрная жижа, что только что тащила его на дно, рассыпается в прах. Испаряется. Исчезает, будто её и не было , оставляя лишь осадок . На её месте остаётся только один немой вопрос — колючий, недоумённый, почти детский в своей беспомощности: "Какого чёрта?" Взгляд лихорадочно шарит по комнате, цепляясь за знакомые силуэты. И странное дело — даже сквозь слёзную пелену, даже в почти полной темноте он видит. Всё чётко, будто ночь сжалилась над ним и убрала все помехи. Резкий поворот головы — и перед глазами диван, с которого свешивается край одеяла. Безвольный, как флаг в полный штиль. Ответ приходит сам собой. Точнее, падает вместе с ним — в голову, тяжёлым, но почти облегчающим осознанием. Он свалился с дивана? Вот оно что. То самое падение во сне — то, что показалось бездной — оказалось просто дурацким падением с дивана. Реальным. Глупым. Но, кажется, спасительным. Он всё ещё лежит на матрасе. Рядом с Севеном. Смотрит в потолок и не знает — то ли смеяться, то ли наконец выдохнуть. Мысли спутались в тугой, липкий клубок. Но сквозь него пробивается одна — острая, как заноза: «Не дай бог этот чёрт проснётся. Блять . Если это случится — мне потом не видать покоя». Эллиот аккуратно переворачивается к Севену, сам не понимая зачем. И в тот же миг чувствует: по щекам снова скользят слёзы. Тёплые. Солёные. До ужаса живые. Он вытирает их ладонью — и замирает, прислушиваясь к чужому дыханию. Севен спит на боку, лицом к нему. Так близко, что можно разглядеть каждую ресницу. Каждую крошечную тень от уличного фонаря на его скулах. Эллиот тяжело вздыхает и начинает медленно, почти по сантиметру, приподниматься — чтобы так же бесшумно вернуться на диван. На тот самый диван, где его снова поджидает проклятый сон. Где темнота смыкается над головой, и ты бежишь, а ноги — будто в болоте. Но он замирает, не успев даже отползти. Севен шевелится во сне — просто перекладывает руку. И та тяжело, по-хозяйски уютно падает прямо на плечо Эллиота. А следом… следом Севен тянется вперёд, словно ища тепло, и притягивает его к себе — лицом к лицу. Эллиот перестаёт дышать. Теперь их разделяет всего несколько сантиметров. Он чувствует чужое дыхание — ровное, тёплое, совсем не насмешливое. Чувствует запах — сонный, чуть сладковатый, смешанный с хлопком подушки. И в этом запахе нет ничего пугающего. Только , что-то с чувством уюта , стыда и смущения . В голове — ни одной мысли. Только белый шум и паника, которая почему-то быстро тает, уступая место чему-то тягучему, тёплому, неправильно-правильному. «Надо встать», — проносится где-то далеко. «Надо уйти». Но рука Севена лежит на его плече с такой спокойной уверенностью, будто всегда там была. И Эллиот вдруг , на удивление самому себе , понимает: он боится не того, что хакер проснётся. А того, что этот момент закончится. Что он снова останется один в холодной тишине. Щёки горят алым. То ли от стыда за своё дурацкое падение. То ли от того, как близко чужое лицо. Как ресницы Севена чуть подрагивают во сне. Эллиот пытается придумать план. Сначала высвободить плечо. Потом отползти. А потом… потом… Но тут его веки становятся тяжёлыми и тёплыми — как два махровых полотенца, только что из сушки. Он честно пытается бороться. Он старается не засыпать — здесь, на матрасе, лицом к лицу с человеком, который точно засмеёт его утром. Но усталость, копившаяся всю ночь, наконец берёт своё. Мягко. Нежно. Бесповоротно. Эллиот сам не замечает, как его дыхание выравнивается, как тело обмякает, как голова съезжает вниз, ближе к чужой груди. Руки сами собой складываются перед собой, ловя исходящее тепло. Ноги подгибаются. Он сворачивается калачиком — тёплым, пушистым комочком, как кот, который наконец нашёл идеальное место. Матрас чуть пружинит под ним. Одеяло уютно облегает плечи. Где-то далеко за окном шуршит ночной город. Эллиот проваливается куда-то глубоко-глубоко — в самую глуб сна, так и не выпутавшись из чужих объятий. И уже сквозь первую, липкую волну дрёмы он успевает подумать только одно: «Только бы не кошмар… Пожалуйста… Только не снова…» Но кошмар не приходит. Может , потому что впервые за долгое время он засыпает не один. А напротив того, кто дышит так ровно и спокойно, что это убаюкивает лучше любого лекарства. И пахнет от него так, будто уют — это не место, а человек. Утро. Солнечные лучи, словно застенчивые разведчики, пытались пробраться сквозь плотные занавески — но получалось у них это плохо, так что в комнате царил полумрак, пахнущий сном, чаем и чем-то очень домашним. Хакер проснулся первым. Глаза открывались с мученическим скрипом (в переносном смысле, конечно), и он сквозь липкую, вязкую пелену сна начал понемногу возвращаться в реальность. Он попытался перевернуться на другой бок — и тут же наткнулся на препятствие. Тяжёлое. Тёплое. И очень подозрительно живое. Опустив взгляд, Севен замер. На его руке, прижавшись щекой к его груди, спал Эллиот. Мало того — он держался за его руку на которой спал так, будто это был самый ценный плюшевый мишка в его жизни. А сам Севен, как выяснилось, тоже машинально прижимал доставщика к себе второй рукой. «Что етить меня коренья произошло вчера ночью ?» — пронеслось в голове хакера. Как только до него дошёл весь абсурд ситуации, он начал действовать с осторожностью сапёра, обезвреживающего бомбу. Сначала плавно, по миллиметру, приподнял одну руку. Перевернулся на спину. Замер на пять секунд — дышит ли Эллиот? Дышит. Спокойно. Сладко даже. Затем так же ювелирно вытащил вторую руку из-под чужой головы. Когда обе конечности наконец обрели свободу, Севен сел на кровати, выдержал драматическую паузу… и тихо, надрывно, почти беззвучно захихикал. Это был смех человека, который только что избежал катастрофы, но осознал, что катастрофа, похоже, ему даже нравится. Он прикрыл лицо ладонями — щёки предательски горели, будто он отжал сто раз подряд. Плечи тряслись. Из горла вырывались придушенные «пф-пф-пф», и Севен отчаянно пытался не разбудить спящего. Не получилось. Потому что Эллиот, лишившись тёплой «подставки» под голову, нахмурился во сне, вслепую похлопал рукой по простыне и, не найдя пропажи, с тяжёлым вздохом открыл глаза. Ещё опухшие после вчерашних слёз, сонные и очень недовольные тем, что его разбудили. Он зевнул — так громко и по-кошачьи, — потёр кулаками глаза, сфокусировался на хакере и приподнявшись , спросил сиплым, хрипловатым после невероятно сладкого сна голосом: — Ты чего там сидишь и трясёшься? Крышу прорвало? Услышав голос за спиной, хакер замер. Потом — ноль эмоций, пауза, грация подкравшегося леопарда — и он плавно, но с видом «я всё контролирую» развернулся к Эллиоту. В его глазах плескался такой угар, что ещё пара секунд — и беднягу разорвёт на атомы где-то между водородом и гелием. Выдержав театральную паузу (прям как в дешёвой мыльной опере) и поняв, что до Эллиота всё ещё не дошло, он торжественно сложил руки, наставил их на парня, как два курка, и процедил, изо всех сил пытаясь не заржать в голос : — А вот тебя, ну вот реально… тебя вообще ничего не смущает? Ну, например? А? Да? Лицо хакера светилось таким предвкушением, что его можно было использовать как фонарик в тёмном переулке. Эллиот же просто хлопал глазами, напоминая растерянного хомяка. — А… а? — выдавил он. — А что меня должно смущать?.. И тут его накрыло. Всё разом: вчерашнее эпичное падение, внезапные объятия спящего Севена, ну и, конечно, то, как он сам отключился прямо на руках у этого ходячего урагана. Лицо Эллиота залилось цветом перезрелого помидора. Он резко наклонился, закрыл лицо ладонями и прошептал куда-то в колени: — Твою ж дивизию… Сказано это было почти беззвучно — так шепчут заговорщики или люди, которые только что поняли, что забыли выключить утюг. Но этого хватило, чтобы внутри хакера щёлкнул тумблер с гордой надписью: «Теперь грамогласно и с чистой совестью можно заряжать». И тут Севена разорвало. Не то чтобы буквально, конечно. Кровью и кишками никого не забрызгало — к счастью для Эллиота ( хотя в моменте мысль об этом была ) . Просто Севен рассмеялся. Но это был не тот вежливый смех, когда прикрывают рот ладошкой. Нет. Он разразился хохотом, который можно описать только так: Представьте, что скрипучая дверь, чайник на плите, сошедший с ума от одиночества, и чайка, ставшая свидетелем того, как её собрат с грацией мешка картошки эпично наебнулся на ровном месте, решили устроить джем-сейшн в переполненном трамвае. И весь этот оркестр исполняет соло на разбитых бандурах. Примерно этот звук и услышал бедный Эллиот. И в ту же секунду его посетила единственная светлая мысль за весь день: «А не слишком ли хороша эта планета? Может, ей стоит прямо сейчас разверзнуться и сожрать меня к чертям собачьим вместе с этим позором?» Но земля, как назло, оставалась на месте. Видимо , потому что у вселенной отличное чувство юмора. Так прошло около пяти минут — времени, которого хватило бы, чтобы скипнуть рекламу на YouTube раз триста. Хакер, судя по всему, вошёл в режим « умру, но поржу напоследок». Останавливаться он явно не планировал. Его дыхание превратилось в хриплый дуэт чайки, которой наступили на лапу, и звук, с каким щётка для мытья стёкол пытается очистить совесть алкоголика. По щекам текли слёзы, воздух из лёгких уходил с таким отчаянием, будто узнал, что его место займёт углекислый газ, а сам хакер уже мысленно прощался с жизнью и заказывал гроб со скидкой. Всё это безобразие могло бы длиться вечно, если бы в один прекрасный (для всех остальных) момент чья-то тяжёлая рука не опустилась ему на макушку со всей доступной человечеству силой. — Да заткнись ты, недочайка! — рявкнул Эллиот, пунцовый, как помидор, уличённый в краже. Весь его вид кричал: «Мне стыдно, что я с тобой не то , что в одной комнате , а даже в одном биологическом виде». — Хватит ржать, чудо эволюции без перьев! Заебал! — Ай! Сука, за что⁈ — возмущённо взвизгнул хакер, хватаясь за пострадавшую голову. Голос его дрожал от несправедливости, как курс биткоина в плохие времена. — Это не я, блин, свалился с дивана как звезда, которая решила: «А не пора ли мне ?» Да? Звёздочка ты наша, летательный аппарат доморощенный! Севен, видимо, решил, что безнаказанность — это миф для слабаков. И за это он тут же получил добавкой по хребтине — с утроенной силой и с явным намёком на тишину. На этот раз в тишине, которая повисла после бури, прошло минуты две. Эллиот и Севен синхронно приходили в себя, как два бойца после боя без правил, которого никто не объявлял. Первым голос подал хакер — надо же кому-то проявлять чудеса дипломатии. Он наконец соизволил нормально повернуться к Эллиоту, мысленно перелистывая свою ленту недавних ляпов. — Кхм! Ну что, наша ты "звёздочка" впадении. Как я понимаю, ты реально упал с дивана? Да? Эллиот услышал и прозвище, и тон. Кулаки привычно сжались — это был уже третий претендент на «встречу с его правой» за последние полчаса. Но он проявил благородство. Или усталость. Или просто решил, что бить человека, который только что сопел тебе в макушку во сне, — это перебор. Вместо этого он смущённо, как подросток на первом свидании, отвёл взгляд в сторону и пробурчал: — Ну... похоже, что так. — Лады. А как так вышло, что потом мы, хм... в обнимку спали? — Ой, это у тебя надо спросить! — Эллиот даже не рявкнул, а буквально изверг эти слова. — Это ты же во сне додумался меня обнимать! Хотя я вообще-то собирался свалить обратно на диван! — добавил он, внутренне отмечая, что вариант «просто дать в морду» снова вырывается в лидеры его стратегического планирования. — Окак! Ебать... — хакер театрально приложил руку к груди. — То есть инициатором этого... безобразия был я? Не по своей воле, конечно, но всё же? Да? В ответ — только раздражённый кивок, который мог означать и «да», и «ты ещё жив только потому, что мне лень вставать». — Ёкарный бабай! — хакер почесал затылок и выдал самую неуверенную улыбку в своей жизни. — Ну тогда... сорян, чувак. Я это, во сне не отдаю отчёт. Мог и не такое учудить. Хе-хе! Этот смешок стал последней каплей. И — о чудо! — в висок прилетело уже в третий раз. Снова по голове. Кто бы мог подумать, что закон физики «одно и то же место дважды не бьют» работает только в учебниках. Снова завыв от боли (на этот раз особенно артистично), он схватился за макушку и залепетал: — Да всё, всё! Понял я! Завязываю со своими тупыми шуточками… Хотя ты мог бы тогда просто подать голос и разбудить меня, блин, а не отключаться у меня на руках ! На эти, на удивление, конструктивные слова (редчайший случай для Севена — можно даже в рамку повесить) Эллиот немного задумался и трагически отвёл голову. Видимо, чтобы придать себе загадочности. Когда же он соизволил повернуться обратно и уже открыл рот для гениальной ответа , то замер. Прямо так, с открытым ртом. Потому что на коленке у хакера сидело кое-что. И это кое-что, судя по выражению крошечной морды, считало себя главным в этой комнате. Этот же взгляд — с долей здорового скептицизма — заметил и Севен. Он перевёл глаза вниз и с удивлением , обнаружил маленькое нечто, которое смотрело на него в ответ. Смотрело так, будто это Севен тут гость, а не наоборот. — О! Приветик! — радостно воскликнул хакер тоном человека, который находит у себя на коленях неопознанные объекты чаще, чем крошки от печенья. — Так, а что ты тут делаешь? Тут же он убрал руки от головы, и одна из них — о, какой точный пас, словно они репетировали! — оказалась прямо у маленького нечто. А то, уже как по привычке (похоже, у них за плечами богатая совместная история, включающая, вероятно, не одно преступление), сразу залезло на ладонь и злобно зашевелило лапками. Оно тыкало то в Эллиота, то в сторону шляпы, брошенной в углу комнаты (Эллиотом же, между прочим, но об этом потом), то на хозяина дома — и всё это с таким отчётливым выражением: «Кто это и какого чёрта он тут забыл? И почему его ещё не выгнали?» Выглядело это одновременно умилительно и угрожающе — редкое сочетание, даже для этого дома, где вообще редкости — обычное дело. — Тише ты, тише, — прошептал Севен с видом укротителя, который только что понял, что забыл клетку дома. — Ты же понимаешь, я тебя не понимаю. Да, я знаю, это грустно. Ты, наверное, злишься из-за того, что я тебе нормально поспать не дал? Или из-за того, что жизнь — боль? — с юмором проговорил он , на что получил недовольный взгляд со стороны жёлтого нечто — Давай я найду твой домик, и ты ляжешь спать. Идёт? Только не кусай меня, ладно? Тут же, с грацией подвыпившего фламинго (которому к тому же наступили на ногу), хакер встал и начал театрально осматриваться, ища свою шляпу. Повернувшись к Эллиоту — который к этому моменту уже успел потерять дар речи, веру в человечество и, кажется, право называться разумным существом — он бодро осведомился: — Так, а ты мою шляпу не видел, Эллиот? — А… а… — гениально, прямо-таки по-чеховски, ответил Эллиот, чувствуя себя декорацией, а не персонажем. — Я её вроде там видел… В углу. Да. Точно. В углу. Он небрежно махнул рукой в угол комнаты и внутренне сжался так, что позвоночник сложился гармошкой. Разумеется, он промолчал о том, что швырнул её туда сам, с мыслью : « Ну нахер эту странную хрень ». Зачем портить образ невинного наблюдателя? Этот образ и так держался на честном слове и паре скотчей. И тут Эллиот заметил, как маленькое нечто смотрит на него. Смотрит злобно. С такой кристально чистой, почти академической ненавистью, которая обычно выдается только за особые заслуги. В этом взгляде читалось: «Ну всё, сучара . Жди. Я тебе ночью в ухо заползу. И мозги прогрызу ». Эллиот сглотнул. Так громко, что, наверное, этот звук зафиксировала сейсмическая станция в Антарктиде. Он просто остался сидеть на месте, превратившись в статую под названием «Человек, который очень жалеет о том, что вообще оказался в этом доме ». А хакер, тем временем, подобрав со стола очки (потому что без них он слеп как крот, но крот гордый, принципиальный и с чувством собственного достоинства), бодро потопал к шляпе. И даже не обернулся. Потому что нечего смотреть на то, как маленькое нечто строит планы по тому как устранить всех кто тут есть . Всё же это уже как обыденность для него . Найдя наконец свою злополучную шляпу (разумеется, в самом неподходящем месте), он свободной рукой подобрал её с пола с видом человека, который делает одолжение всей Вселенной. Вернувшись к столу и театрально протянув руку, он позволил нечто на пару драгоценных мгновений сползти вниз . То, в свою очередь, с плохо скрываемым негодованием слезло обратно, терпеливо ожидая, когда же его драгоценное спальное место наконец вернут законному владельцу (то есть, очевидно, ему самому). Тут же Севен, величественно, как фокусник в цирке, взял шляпу, демонстративно отряхнул её от пыли и грязи и, грациозно улажив её на стол, указал на с таким пафосом, словно перед ним было лучшее место в оперном театре. Нечто, слегка повозмущавшись для приличия, с чувством собственного достоинства забралось на своё место и, немного покрутившись (надо же всё-таки создать видимость выбора), подсунув под себя лапки, наконец-то удобно устроилось. Напоследок кинув исполненный королевского превосходства взгляд сначала на хакера, затем на Эллиота, и этот взгляд не оставлял сомнений: «Ладно. Сегодня ночью живи. Но это в последний раз». После чего маленькие глазки с чувством выполненного долга прикрылись, и оно, по всей видимости, отправилось на боковую. В комнате остались хакер (который, судя по виду, наблюдал этот цирк далеко не впервые и уже давно ничего не ждал от этой жизни) и Эллиот. Выражение лица последнего недвусмысленно говорило, что он стал свидетелем нечто такого, что не даст ему спокойно спать ещё очень долго — и в самом прямом, и в самом переносном смысле. Закончив и с видом выполненного долго перед отечеством , хакер развернулся к Эллиоту и проговорил так , будто всего того цирка и не было . — А ты чего сидишь? Пошли поедим , а то я щас с голоду сдохну . Севен не стал ничего объяснять. Он просто развернулся и ушёл на кухню, оставив за спиной чужой немой вопрос. Нет. Целый рой вопросов, которые Эллиот даже не успел задать. Эллиот бросил последний, полный сомнений взгляд на это нечто на столе . Мурашки в последний раз пробежали по позвоночнику — и он, не желая испытывать судьбу, метнулся следом. На кухне было тесно, светло и пахло чем-то невнятным. Блондин рухнул на стул, выдохнул — и застыл, тупо наблюдая за хакером. Тот, не обращая ни малейшего внимания на него , уже хозяйничал в шкафах: гремел пачками, перекладывал банки, высматривал что-то съедобное. Спустя минуту перед Эллиотом приземлились две тарелки и коробка хлопьев. — Ешь, — буркнул Севен, не оборачиваясь. Эллиот от скуки пододвинул коробку к себе. Взгляд скользнул по мелким буквам на этикетке — и замер. Брови поползли вверх. Глаза округлились. Он перечитал цифры ещё раз. — Твою ж мать, — вырвалось у него. — Сколько сахара?! Голос ударил по тишине как тарелка об пол. Севен вздрогнул, едва не выронив пакет молока, и обернулся с недоумением на лице. — Чего? Ты о чём вообще? — Ты видишь эти цифры? — Эллиот ткнул пальцем в коробку, словно это была улика с места преступления. — Семьдесят грамм на сто? Ты с ума сошёл? Только не говори, что ты это жрал каждое утро. Севен помялся. Почесал затылок. Потом выдавил из себя виноватое: — Ну... как сказать. По факту — да. А что? — он скосил глаза на коробку. — Неужели всё так плохо? Ты драматизируешь. — Драматизирую?! — Эллиот аж привстал. — Да если ребёнка этим кормить каждый день, он, чёрт тебя дери, скопытится раньше, чем вырастет! — он схватился за голову. — Боже. Я всё больше поражаюсь, как ты ещё жив. Всё. Убери. Я это есть не буду . Я , как бы , хочу дожить ещё до обеда. Он вскочил так резко, что стул заскрипел. Не спрашивая разрешения, распахнул холодильник Севена и сунул нос внутрь. Кровь на нижней полке сразу бросилась в глаза . Он стиснул зубы и сделал вид, что не заметил. Ещё не привык. И неизвестно, привыкнет ли когда-нибудь. Яйца. Сыр. Масло. Зелень на грани жизни и смерти, но вроде живая. Эллиот выложил всё на стол. Севен смотрел на него круглыми глазами, как кот на пылесос. — Эй. Ты чего удумал? — Завтрак, — отрезал Эллиот голосом, не терпящим возражений. — Нормальный завтрак. Без этой сахарной смерти. Он развернул коробку с хлопьями и демонстративно отправил её в мусорное ведро. — Я делаю омлет. Ты помогаешь. — Э-эй!! Ты куда мои хлопья... — обречённо промямлил хакер, поняв, что его сладость уже не спасти. Эллиот посмотрел на Севена в упор. Тот молча перевёл взгляд на ведро. Потом на Эллиота. Послышался слегка раздражённый выдох — такое хозяйничанье на чужой кухне могло вывести из себя кого угодно. Но мысль о нормальном завтраке немного приукрасила этот бардак, и он всё же проговорил: — Нож давать? — Нож, сковороду — и чтобы не ныть. — Идёт, — буркнул Севен . И, на удивление, на его лице даже появилась , хоть чуть и натянутая , но улыбка.