Алым по белому

Прошло не так много времени, но, прежде чем злосчастный омлет был наконец приготовлен, воздух в кухне успел накалиться докрасна. Через череду громких ссор, отборных ругательств (которыми обменивались с артистизмом уличных музыкантов) и одну почти случившуюся драку с половником в главной роли, творение всё же оказалось на тарелке. Оба замерли, вглядываясь в результат своих трудов. Впрочем, правильнее сказать — результата трудов Эллиота. Севен в этом хаосе был скорее на побегушках: подавал яйца, вовремя отскакивал от брызжущего масла и получал указания в стиле «отойди, ты мне свет загораживаешь». Теперь же оба стояли и размышляли: кто же этот бесстрашный герой, который первым отведает «чудо всея мира»? Инициативу взял Эллиот. С видом человека, привыкшего к беспрекословному подчинению, он молча наложил Севену полную тарелку, а затем выразительным жестом указал на единственный сидячий предмет мебели — шаткий старый стул . Мол, садись и не рыпайся. Севен хотел было буркнуть что-то вроде «гость должен быть на первом месте» и уступить почётное место, но случайно встретился глазами с Эллиотом. Во взгляде того читалось так чётко и недвусмысленно: «Ещё одно слово, и этот омлет окажется не на тарелке, а у тебя на башке. Вместе со стулом ». Севен выдохнул, поняв, что его мнение в данном уравнении — лишняя переменная. С видом оскорблённого принца, которому предложили помыть полы (но который после недолгой борьбы с собой решил, что лучше помыть, чем быть убитым), он всё же сел. И только когда ароматный, золотистый, слегка подгоревший с одного бока омлет оказался прямо перед его носом, Севен сдался окончательно. Он попытался было сохранить достоинство, но предательские слюнки потекли мгновенно. Не в силах больше терпеть, он быстрым, почти хищным движением отправил ложку в рот, закрыл глаза и замер, впервые в жизни искренне молясь, чтобы это оказалось съедобно. Он, конечно, не думал, что Эллиот способен отравить его своей стряпнёй. Скорее, эта тревожная мысль зародилась в нём от того, как он сам обычно готовил: стоило представить, что он приложил руку к этому кулинарному «творению», — и привычные краски начинали пугающе сгущаться, будто над тарелкой сгущались грозовые тучи. Но как только мягкий, тающий кусочек коснулся его языка и рассыпался тёплым взрывом по небу, он мгновенно расплылся в довольной, почти детской улыбке. Лицо его озарилось искренним восторгом от этого прекрасного, почти неприличного вкуса. Забыв обо всём на свете, он принялся торопливо отправлять еду в рот одну за другой, уже не замечая, сколько кладёт на вилку. Так увлёкся, что пару раз едва не поперхнулся — давясь, но не в силах остановиться, закашлялся, но тут же тянулся за следующим куском. Эллиот, наблюдая за этим молчаливым пиршеством с мягкой улыбкой, искренне радовался, что угощение пришлось по вкусу. Он уже хотел что-то сказать, как вдруг услышал: — Мать твою!.. Ну почему ты всегда готовишь так, что пальчики оближешь?! Чёрт возьми, почему так вкусно?! — Всегда? — Эллиот слегка приподнял бровь, в его голосе прозвучало лёгкое, но озадаченное любопытство. Он пристально посмотрел на собеседника, и в этот самый миг в его памяти всплыл один занятный факт, заставивший его внутренне усмехнуться. А ведь Севен, если подумать, почти всегда заказывал пиццу именно у него, а не у других. Да и не только пиццу. Любая еда , что тот заказывал , почти всегда была именно от него . От этой неожиданной догадки на лице Эллиота расцвела ехидная, чуть самодовольная улыбка — лукавая, как у кота, который незаметно стащил сметану. — О-о-о… — протянул он вкрадчиво. — Неужели я вижу перед собой фаната моей стряпни, не так ли? Ведь ты, как я помню, вечно от меня еду и заказывал. Как только Севен услышал эти слова, его лицо мгновенно изменилось. Бледность разлилась по коже, словно он вдруг увидел призрака. Стало очевидно: то, что сказал Эллиот, было чистейшей правдой, которая угодила точно в яблочко — больно и безжалостно. Севен поперхнулся воздухом, издал сдавленный звук и, громко откашлявшись, медленно перевёл дрожащий взгляд на собеседника. — Хей! Хей! Эм... С чего ты это вообще взял? — начал оправдываться он, но голос его задрожал так, будто он пытался отрицать не мелкую шалость, а самое настоящее убийство. Каждое слово давалось ему с трудом, будто сквозь зубы. Эллиот усмехнулся и скрестил руки на груди. Его взгляд стал колючим, как наждак. — Ой, да брось! Не придуривайся. Ты правда думал, что я тогда не догадался? Это ведь ты заказывал у меня пиццу и всё остальное: с разных аккаунтов, разными именами. Думал, я не замечу, что заказы сыпятся из одной кофейни, а почерк доставки везде одинаковый? Севен открыл рот, чтобы снова что-то возразить, отчаянно пытаясь сохранить лицо. Но через секунду понял: всё, его раскусили. Игры кончились. Он тяжело вздохнул, плечи его опустились, а на лице появилось смущённо-виноватое выражение человека, которого поймали за руку. — Ладно. Ладно! — сдался он, поднимая руки в притворной капитуляции. — Сдаюсь . Мне правда нравится твоя стряпня! И что я могу поделать, если ты, чёрт возьми, готовишь так, что и здохнуть то и не жаль ? Ну вкусно же, зараза... Опустив голову вниз, Севен напоминал кота, который когда то что-то натворил , а теперь получает за это своё наказание . Картина была настолько жалкой, что хоть рамку вешай. Эллиот же, напротив, выглядел довольным. Ещё бы. Он уже много раз слышал, что его стряпня чертовски вкусная, но слушать такие вот — можно сказать, похвалы — доставляло ему куда больше радости, чем обычные комплименты. Однако, переведя взгляд на этого расстроенного черта, Эллиот вдруг задумался: а что именно он чувствует? Радость от того, что удалось так удачно подъебать этого придурка ? Или же странную жалость перед этой насупленной мордой? Севен выглядел слегка расстроенным (как, впрочем, и всегда, когда что-то шло не по его плану — хотя план, судя по всему, был прост: «съесть всё и незаметно уйти»). Это внезапно возникшее чувство неприятно отдавалось в груди. Эллиот мысленно приказал себе прекратить разводить сентиментальность. Подойдя ближе, он мягко положил руку на голову Севена, потрепал его по волосам — ну, действительно, как нашкодившего котёнка — и усмехнувшись с напускной лаской проговорил : — Ой, да ладно тебе! Не убивайся так. Любишь — значит, любишь. В конце концов, это самая искренняя форма похвалы, какую я только видел. И знаешь, я бы мог готовить для тебя почаще... если бы ты не был таким назойливым и до ужаса бесяч им . Но, видимо, я слишком добрый. От этих слов хакер аж поперхнулся собственной гордостью, но вслух выдал лишь недовольный взгляд. Поправив сползшие набок очки — священный ритуал всех задротов вселенной, — он принял позу оскорблённой принцессы из диснеевского замка. Затем, гордо задрав нос, принялся спасать омлет от неминуемой гибели, то есть от остывания. Эллиот не выдержал. Сначала фыркнул , а потом расхохотался так, что чуть не не свалился с ног . После успаковшись , он наложив себе порцию , под чутким и злобным взглядом Севена . Эллиот же необращая на это внимание с видимым удовольствием присоединился к трапезе. Дальше наступило то самое неловкое, но почему-то уютное молчание. Оба уплетали омлет с видом двух сытых удавов, украдкой бросая друг на друга взгляды. Внутри каждого разгоралось что-то подозрительно тёплое — может, это радость от того, что их странные отношения наконец перестали напоминать минное поле. А может, просто свежий омлет согрел пищевод. Признавать вслух ни первое, ни второе они, конечно же, не собирались. И, наверное, они так и сидели бы дальше, наслаждаясь тупой домашней идиллией, как вдруг — звук . Громкий, душераздирающий , он разбил эту пасторальную картину в дребезги. Кажется, даже омлет в тарелке подпрыгнул от неожиданности. Звук разрывал тишину, как лезвие.Севен замер. Вилка , забытая в пальцах, на секунду прилипла к коже. До него доходило медленно: это его телефон? Тот, что молчал уже давно . Кто-то решил позвонить именно ему — и от этого по спине пробежал ток. В его лице что-то дрогнуло. Интерес — нет, не просто интерес: неподдельное, почти звериное , смешанное с ужасом и недовольством. Ужин. Тёплая еда. Секунда покоя — всё это вдруг стало чужим, ненужным, потому что молчание нарушилось. Рваным, быстрым движением хакер скользнул в гостиную. Эллиот остался один на кухне — даже не один: покинутый в тишине, в лёгком оцепенении наблюдающий, как фигура пропадает в полумраке. Севен почти бежал. Сердце колотилось где-то в горле. Телефон — вот он, на краю стола, слепой экран теперь горит болезненным светом. И вдруг страх отступил. На его место шагнуло нечто иное: хрупкая, почти уже забытая надежда. Та самая, которую он уже давно не думал . Она затрепетала в груди, как подбитая птица — и всё вокруг потонуло в вязком slow motion. Он взял телефон. Экран вспыхнул окончательно. Теламон... Надежда умерла в ту же секунду, не успев даже вскрикнуть. Севен выдохнул — глухой, надломленный звук, похожий на то, как ломается тонкая кость. Плечи опустились. Лицо окаменело. Развернувшись на пятках, он медленно — слишком медленно для того, кто всего минуту назад летел — побрёл обратно на кухню. К Эллиоту. К остывшей еде. К разочарованию от потереный снова надежды . Когда тот вернулся, Эллиот встретил его взглядом — растерянным, даже испуганным. Он не понимал, почему хакер вдруг стал так резок. А теперь, глядя на его озадаченное и до странности отстранённое лицо, в голову полезли совсем не те мысли. Худшие. Тишина затянулась. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Наконец Севен с трудом разжал губы и выдавил: — Это Теламон... — Теламон? — голос Эллиота дрогнул. Он пытался вспомнить, но где-то на задворках сознания уже вспыхнуло лицо вчерашнего вампира. — Это... случайно не тот, вчерашний? Севен молча кивнул. Эллиот медленно, будто в трансе, опустил тарелку на стол. Лицо его вмиг побледнело, а затем потемнело. Той самой тяжелой тенью, которая появляется, когда страх смешивается с отвращением. Впечатления от той встречи у обоих остались хуже некуда — липкие, неприятные, как ожог. Они оба уставились на устройство. Оно вибрировало, настырно, жестоко, не собираясь замолкать. Каждый звук отдавался в висках. Севен перевел взгляд на Эллиота, потом снова на экран. Тело неосознанно напреглось . Было видно — он борется с собой. Рука скальзнула на шею , где ещё красовались , хоть и не такие большие , но гемотомы . И всё же, сделав над собой нечеловеческое усилие, словно набирая воздуха перед прыжком в ледяную воду, хакер поднял трубку. Пальцы слегка дрожали. Он сглотнул. — Алло... — произнес он тихо, почти беззвучно, и в этом коротком слове было всё: и страх, и ненависть, и тоскливое предчувствие беды. — Почему ты так долго не брали трубку? — прозвучал из динамика строгий, пробирающий до мурашек голос Теламона. — Ты хоть представляете, как я уже успел перепугаться? Я решил, что с вами что-то случилось. — Он на секунду замолчал, словно сдерживая эмоции. — Ладно. Эллиот там, рядом? Если да — включите громкую связь. Севен и Эллиот вздрогнули одновременно. Голос, даже искажённый телефонным динамиком, ударил по нервам. Они быстро переглянулись, и Севен, чуть помедлив, нажал на кнопку «громкой связи». Комнату наполнил едва уловимый треск динамиков. — Он рядом, — буркнул Севен, бросив короткий взгляд на напряжённого Эллиота. — Говори. — Так… Хорошо, — голос Теламона стал тише и усталее . — Начнём, пожалуй, с самого начала. Конечно, такие вещи говорят лично, глядя в глаза… но, увы, у меня совсем нет времени. — Он тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал на весь динамик. — Я хочу извиниться перед вами обоими. Перед тобой, Севен, за то, что тогда навредил бездумно, на эмоциях. А перед тобой, Эллиот… за то, что напугал. Мне правда жаль. Мне, как старшему, не следовало действовать сгоряча и позволять гневу взять верх. Ещё раз — приношу свои извинения . Эти слова упали как снег на голову . Парни переглянулись — резко, словно их ударило током. Рты открывались, но звука не было. Они не знали, что сказать. Честно? Они такого не ожидали.Совсем. Молчание не просто повисло — оно задышало в такт чужим сердцам. Но Теламон оборвал эту тишину первым : — Ладно. — его голос прозвучал глухо, как удар по стеклу. — Перейдём к насущному. Как там обращение Эллиота? Вопрос повис в воздухе, острее лезвия. Хакер медленно поднял взгляд на доставщика. Зачем — непонятно. Может, искал поддержки. Не найдя, уставился обратно в телефон. Пальцы замерли над экраном. — Ну… — выдохнул он. — Вроде… хорошо. — Ага. — голос Эллиота прозвучал откуда-то из тени. — Только глаза ноют. И челюсть. — он помолчал, будто прислушиваясь к себе. — Иногда. Теламон напрягся. Слишком быстро. Слишком гладко для новообращённого. Такие вещи сами собой не случаются. Он обратился к Севенуьуже подозревая в чём тут суть . — Я так понимаю, — голос Теламона стал тише, отчего воздух вокруг будто заледенел, — ты уже давал ему свою кровь. Я прав Севен ? Попадание в цель. Эллиот дёрнулся. Лицо исказилось — не от боли, от чего-то другого. Стыд? Страх? Он понял всё ещё тогда, в тот момент. Просто не хотел верить. Слишком удобная ложь. Он медленно отвернулся к стене, будто там была дверь, в которую можно выйти. — Да... — Севен говорил ровно, но не отрывал взгляда от Эллиота. Словно боялся, что тот рассыплется. — Я давал. Ему. Свою кровь. Тишина стала острой. — Сколько? — спросил Теламон. Одно слово. Как выстрел. Севен сглотнул. Горло будто сжала чужая рука. Снова. — Два раза. — слова давались с трудом. — Первый… когда он только обратился. — тут же хакер замялся. — И второй. Когда у него… прорезались клыки. И глаза. — Хорошо. — голос Теламона упал до шёпота, от которого по коже побежали мурашки. — Будешь давать ему кровь. Два раза в день. — пауза, наполненная весом приговора. — Нужно, чтобы он обратился. Поскорее. Так будет лучше. Услышав это, Эллиот приоткрыл глаза — в них смешались изумление и настоящий шок. Он мгновенно подал голос, сорвавшись на возмущённый вскрик : — Чего?! Нет! Нет, я не соглас... — начал было возмущаться доставщик, но не успел договорить. Его жёстко перебили. — Эллиот. — Голос вампира прозвучал не просто громко, а оглушающе чётко, даже сквозь трубку. — Эх... Я понимаю твоё негодование, но пойми: это для твоего же блага. Эллиот снова попытался возразить, но, взглянув на смирившегося с этим решением Севена, вдруг осознал: похоже, выбора у него действительно нет. Его лицо исказилось — медленно, словно под тяжестью невидимой руки. В этой гримасе смешались сожаление, омерзение и острое, почти физическое нежелание делать то, что требовалось. Потому что он понимал: пить кровь хакера можно только через укусы. Одна только мысль о том, что ему снова придётся впиться в чужую руку, почувствовать на языке металлический привкус , вызывала в нём такую бурю отвращения и жалости, что к горлу подступила тошнота. Он не хотел вредить. Не хотел быть чудовищем. Но выбора не оставалось. А затем — словно кто-то со стороны дёрнул за нить — его вырвали из этих мыслей. Резко. Грубо. Без жалости. Голос Теламона прозвучал тихо, но каждый слог обжёг: — Эллиот… Я знаю, что сейчас не время. И, возможно, я не имею права. Но ты должен всё же услышать это. Пауза. Гулкая, вязкая, убивающая своей медленностью . — Это о твоей сестре... Эллиот замер. Воздух вокруг стал плотным. — В эти дни на неё было совершено... покушение. Мир рухнул не сразу. Сначала — полсекунды оцепенения. Когда сознание отказывается верить. А потом — удар. Такой силы, что перед глазами поплыли алые круги. Эллиот даже не понял, как его кулаки с диким грохотом впечатались в столешницу. Стол жалобно скрипнул, но он уже ничего не слышал. В ушах шумела кровь. Он вскочил и его собственный голос — чужой, хриплый, раздирающий горло — вырвался наружу: — ЧЕГО?! Это был не просто крик. Это был истошный, животный вопль, от которого по комнате прошла дрожь. — ЧТО С НЕЙ?! — Эллиот навис над телефоном , что уже лежал на столе , его глаза горели безумием. В голосе дрожала такая боль, что слова ломались. — ОНА ЖИВА?! Скажи мне… скажи, что она… Он не договорил. Горло свело судорогой. Весь его страх, вся ярость, вся беспомощность выплеснулась в одном единственном сорванном шёпоте: — Пожалуйста… только скажи, что она в порядке. Севен, наблюдавший за этой сценой, на секунду оцепенел. Но уже в следующее мгновение он сорвался с места и рванул к Эллиоту, хватая того за плечи, тряся, пытаясь пробиться сквозь нарастающую панику. — Эй! Тише! — голос Севена звучал резко, почти грубо. — Я не верю, что с ней могло что-то случиться. Скажи ему, Теламон! Теламон , чувствуя , что всё же говорить это было лишним , проговорил прямо , но так , чтобы попытаться успакоить Эллиота . — Севен прав. С ней всё в порядке. — Пауза. — Я предполагал , что это может случиться. Поэтому я заранее отправил к ней своих людей. Ни она, ни твой отец ничего не заметили. Они в безопасности. Прошу . Успокойся. Эллиот выдохнул. Этот выдох разорвал тишину, как трещина по стеклу. На одно короткое, обманчивое мгновение в груди потеплело. Облегчение хлынуло в вены, разливаясь спасительной тяжестью. Он поверил. Он почти улыбнулся. А потом свет погас. Не постепенно — нет. Просто щёлк — и всё. Тьма. Тишина в голове. А затем это пришло. Первый удар — вопрос. Тупой, тяжёлый, как кувалда. "Почему не я?" Он замер. Сердце пропустило удар. "Почему я не подумал об этом первым?" Второй удар — раньше, чем он успел вдохнуть. В груди стало тесно. Воздух кончился. "Я. Сидел. Здесь..." Третий, четвёртый, пятый — вопросы посыпались градом, хлестко, безжалостно, каждый острее предыдущего. "Почему я смеялся?" "Почему не думал о ней ? " "О её безопасности ?" Где он был, когда его милая Мия — его кровь, его плоть, его ответственность — висела на волоске? Смеялся. Шутил. Вёл себя так , будто ничего и не было . А что, если бы Теламон не предвидел? Что, если бы его людей там не оказалось? "Что, если бы ей стало страшно?" "Что, если бы она позвала меня?" "Что, если бы она заплакала там одна, а я не пришёл?" "Что, если бы её..." Эллиот не позволил себе закончить эту мысль. Задохнулся ею. Потому что закончить означало бы сойти с ума. Но мозг уже не слушался. Внутри него разверзлась чёрная дыра. Оттуда тянуло липким, ледяным ужасом — и он знал, что на дне этой дыры лежит единственное слово, которое он боится произнести даже про себя. "Смерть." Он не защитил её. Он даже не подумал о том, что её нужно защищать. Потому что ему было не до неё . Потому что ему было наплевать. Потому что он — — потому что он теперь чудовище... Мысль пришла тихо, почти ласково, и вонзилась под рёбра холодным лезвием. Эллиот замер. Слёзы, которые душили его последние секунды, вдруг перестали быть чем-то важным. Они просто потекли — горячие, солёные, беспомощные. Он даже не пытался их сдерживать. Он их заслужил. — Я... — голос вышел чужим, сломанным. — Я ни... Он не мог закончить. Не потому что не знал, что сказать. А потому что знал слишком хорошо. "Я ничтожество..." Он почувствовал, как ноги становятся ватными. Но это было не физическое — это было правильное. Наказание. В груди кололо. Нет — не кололо. Там что-то рвалось. Тонкие нити, которые держали его на плаву последние годы, лопались одна за другой. Он представил лицо сестры. Её улыбку. Как Мия говорит «Элли, посмотри!». А потом представил её лицо, искажённое страхом. И то, что он не увидит его никогда, потому что он не пришёл. Слёзы хлынули рекой. Не просто слёзы — рыдания, беззвучные, судорожные, рвущие горло изнутри. Он не мог дышать. Каждый вдох отдавался огнём. Каждый выдох был похож на всхлип. — Простити, — прошептал он в пустоту. — Простити меня. Прости... Он не знал, к кому обращается. К Севену? К Теламону? К ней? К самому себе? Наверное, ко всем сразу. Эллиот медленно осел с каждой секундой оказываясь всё ближе к полу . В одно короткое мгновение Севен подскочил — ещё не осознав, а лишь кожей почувствовав, что парень теряет равновесие. Эллиот качнулся, и это едва заметное движение вдруг стремительно набрало скорость: тело заваливалось на пол всё быстрее, словно кто-то перерубил удерживающие его нити. Севен рванул вперёд, резко выбросив руку, но не успел подхватить Эллиота до удара — лишь в последний миг перехватил обмякшее тело уже на полпути вниз, сам едва не рухнув следом от неожиданной тяжести. Эллиот с глухим стуком приложился обеими коленями об пол, а Севен — одним своим, отчего сквозь зубы вылетело недовольное ругательство. Они оба оказались на полу: Эллиот стоял на коленях, безвольно ссутулившись, а Севен нависал над ним сбоку, одной рукой придерживая за плечо, другой пытаясь ухватить поудобнее. — Эллиот! Мать твою! — хрипло выдохнул он, пытаясь насильно выровнять скрючившегося парня, но пальцы скользили по одежде. Тогда Севен просто прижал его к себе, вцепившись в плечи — зафиксировал, не давая завалиться набок. Он начал трясти Эллиота — не грубо, а отчаянно, стараясь сквозь нарастающую панику понять, что происходит. Левая рука на миг отдёрнулась к лицу: Севен провёл по влажной щеке, проверяя, в сознании ли он вообще. Потом схватил за подбородок, заставляя поднять голову, — и увидел красные, опухшие глаза, смотрящие в никуда. — Хей! Ты меня слышишь?! — Что там у вас случилось? Севен?! — раздался из динамика встревоженный голос Теламона. Телефон завалился на пол — кто-то из них задел его во время падения . Хакер наскоро подхватил трубку, прижал плечом к уху (предварительно выключив громкую связь), продолжая удерживать Эллиота свободной рукой. Севен провёл ладонью по лицу, стирая выступивший пот. Взгляд — бессильный, весь встревоженный — снова упал на скорчившегося парня. — Я… я не знаю, — выпалил он, проглатывая ком в горле. — Он просто рухнул и… бля, судорожно зарыдал! — Чёрт! — Теламон сделал тяжёлую паузу. — Не надо было мне вообще об этом заикаться. Предполагал же, что плохо кончится… Севен с силой сдавил переносицу пальцами, потом медленно положил ладонь Эллиоту на затылок — осторожно, мягко, почти с жалостью — и провёл по волосам раз, другой, хотя сам до сих пор мелко дрожал. — Теламон. Я потом перезвоню, как разберусь, — отчеканил он, кинув телефон на стол рядом. Он услышал короткое согласие — и через мгновение гудок отключился. Севен выругался одними грубым словам . А затем осторожно подхватил Эллиота поудобнее — подсунул одну руку под колени, второй придерживая за спину — и поднял его на руки. Тот даже не шелохнулся, только всхлипнул и уткнулся лицом куда-то Севену в ключицу. Севен сделал несколько шагов до стены и медленно сполз по ней вниз, пока не сел на пол. Теперь Эллиот сидел у него на ногах , боком привалившись к груди, — весь сжавшийся, лёгкий до жути и какой-то чужой в своей беспомощности. Севен притянул его ближе, крепко, но без намёка на грубость. Одну руку положил на затылок парня — не сжимал, а просто держал, вплетая пальцы в спутанные волосы. Второй обхватил за талию, прижимая к себе так, будто боялся, что Эллиот растворится в воздухе. Он зарылся лицом в макушку парня, вдохнул запах пота и чего-то родного, отчего защемило в груди. Губы сами собой коснулись виска — коротко, почти невесомо , но чертовски мягко . Потом Севен тихо выдохнул и начал гладить Эллиота по спине: медленно, широкими кругами, от лопаток до поясницы и обратно, словно успокаивал напуганного зверька. В комнате повисла тяжёлая, но уже не давящая тишина, нарушаемая только редкими всхлипами Эллиота и ровным, но ещё немного сбитым дыханием Севена. Он сидел, прижимая к себе чужую боль, гладил по спине и никак не мог понять — когда он, чёрт возьми, успел так сильно, так отчаянно привязаться к этому парню? Севен потерял счёт времени. Да и не хотел его знать. Время просто ушло — растворилось, как утренний туман, оставив после себя только тягучую, тёплую тишину. Они лежали где-то на дне этой тишины, вдвоём, вне «раньше» и «потом». Безвременье укутывало их, как старое, мягкое одеяло — не спасая, но даря хотя бы иллюзию покоя. Единственным звуком, который ещё имел значение, было дыхание Эллиота. Сбитое. Хриплое. С влажным надрывом в конце каждого выдоха. Севен слушал его, не шевелясь, боясь спугнуть этот хрупкий ритм. И постепенно, по миллиметру, дыхание начало выравниваться. Слёзы уже не сотрясали тело — они просто текли, усталые, тёплые, пропитывая майку хакера насквозь. Эллиот плакал молча. Это было страшнее крика. — Ты слышишь меня? — шепнул Севен так тихо, что сам едва разобрал слова. — Я здесь. Всё хорошо. Он не знал, хорошо ли на самом деле. Но иногда это просто нужно говорить. Севен осторожно взял Эллиота за плечи. Пальцы утонули в напряжённых мышцах — он провёл ими мягко, почти поглаживая, давая время привыкнуть к прикосновению. А потом так же бережно отодвинул парня от себя. Майка под ладонями была холодной и липкой — чужая боль на вкус оказалась солёной. Севену стало немного не по себе от того, как легко чужие слёзы впитываются в ткань, будто сворачиваются там клубком и остаются навсегда. Но пальцы Эллиота всё ещё держались. Сжимали край майки с какой-то отчаянной, детской цепкостью. Не сильно — скорее по привычке, по инерции. Словно это было единственное, что ещё удерживало его на этом берегу. Севен не стал убирать его руки. Не имел права. Голова доставщика была опущена. Тяжело, бессильно. То ли от стыда, то ли от того, что внутри поселилось что-то слишком большое для слов, для слёз, для этого маленького прокуренного помещения. То ли просто от усталости — той, когда даже дышать тяжело, а держать голову ровно — почти подвиг. Севен медленно поднёс левую руку к лицу Эллиота. Кончики пальцев дрогнули на секунду — и мягко откинули влажные пряди, прилипшие к щекам и лбу. Волосы были тёплыми, спутанными, пахли чем-то горьковатым — то ли дымом, то ли просто усталостью. А затем Севен осторожно, , приложив руку к лицу , приподнял подбородок. Эллиот дёрнулся. Совсем чуть-чуть — больше привычка, чем желание сопротивляться. Оборона старого, затравленного зверька, у которого больше нет сил даже огрызаться. Севен не отпустил. Не надавил. Просто ждал, держа лицо парня в ладони, чувствуя, как под кожей бьётся неровный, испуганный пульс. И Эллиот сдался. Он поднял глаза. Красные. Опухшие. Совершенно пустые — и в то же время полные. В них больше не было защиты. Не было привычной милой усмешки, не было желания отвернуться или ударить первым. Только боль. И усталость. И что-то ещё — крошечное, тёплое, похожее на крошечный уголёк под слоем пепла. Эллиот просто смотрел на Севена. Прямо. Без масок. Без игры. А Севен смотрел в ответ. И в его груди — глубоко, где-то за рёбрами, где не бывает слов и не работают оправдания — что-то дрогнуло. Не больно. Не громко. Тихо, как первый снег, как чужое дыхание на коже, как то странное чувство, когда находишь то, что даже не искал. Там, в темноте, в сырой тишине комнаты, между мокрой от слёз майкой и дрожащими пальцами, что-то незаметно, невесомо щёлкнуло. Как замок, который наконец открылся. Севен не торопил. Он молча сидел рядом, чувствуя, как дрожит плечо Эллиота, и ждал. Прошла минута, вторая. Тишина в комнате стала вязкой, как трясина . И только когда Севен понял, что Эллиот вот-вот сломается окончательно, он решился. — Эллиот… — голос прозвучал почти неслышно. Мягко. Осторожно, будто протягивал руку раненому зверю. — Ты как? Эллиот не ответил. Только сильнее сжался. — Скажи… — Севен чуть подвинулся ближе, ловя взгляд доставщика, который прятался где-то в полу. — Скажи мне, что случилось... Пожалуйста. Эти слова словно нажали на спусковой крючок. Эллиот вздрогнул — всем телом, резко, как от удара. Слёзы, которые он с таким трудом сдерживал, хлынули снова. Он не выл, не кричал — это было страшнее. Из горла рвался какой-то сдавленный, животный звук, а голова сама собой потянулась к руке Севена, будто ища единственное тёплое место в этом ледяном мире. — Я… — выдохнул Эллиот, и голос его сел, рассыпался в хрип. — Я даже не подумал защитить Мию… Мою же сестру… Он замер на секунду, а потом тихо, почти беззвучно добавил, и в этом «тихо» было больше боли, чем в любом крике: — Какой же я после этого старший брат?.. Эллиот ничего не ждал. Ни слова. Ни жеста. Ни удара. Ни пощады. От Севена можно было ждать чего угодно — только не этого. А потом мир взорвался прикосновением. Две чужие, шершавые ладони вцепились в его лицо, будто хотели раздавить череп. Пальцы Севена утонули в щеках Эллиота, сжали их так сильно, что зубы едва не лязгнули. Лицо горело — от чужого жара, от силы, от неожиданности. Эллиот с трудом разлепил веки. Слёзы ещё не высохли, и сквозь их солёную пелену он увидел над собой лицо хакера. И замер. Такого выражения он не знал. Это была не просто злость. Это была ярость, замешанная на ужасе. Боль, которую Севен, кажется, носил в себе неделями. И ещё что-то — что-то пугающе нежное, что совсем не вязалось с его грубыми пальцами на лице Эллиота. Севен заговорил. И с каждым словом его голос бил как пощёчина. — Ты! — рявкнул он, почти выплюнул это слово. — Ты, блять, серьёзно?! Эллиот вздрогнул. Голос хакера гремел в тишине, разрывал её в клочья. — Да, да, ты! — Севен тряхнул его за лицо — коротко, зло. — Я с тебя просто ахуеваю ! Ты, сука, пережил нападение вампира. Не драку. Не испуг. Нападение, где ты выжил только потому, что удача решила поиграть в бога и потому что я, твою мать, оказался рядом! Потом! Потом обращение, которое случилось из-за меня! По моей вине! А потом? Потом всё остальное, Эллиот! Всё, что ты даже вспомнить без дрожи не можешь! Голос Севена сорвался на хрип. Но он не остановился. — Да ты хоть понимаешь, сколько ты пережил за это, чёрт тебя побери, короткое, сука, время⁈ А?! Эллиот распахнул глаза. Широко. Почти до боли. Слёзы вдруг высохли сами собой — будто внутри включился какой-то аварийный режим. Он смотрел на Севена и не мог дышать. Грудь сдавило. Он открыл рот. Хотел сказать… что? Что он не прав? Что он всё может? Но Севен не дал. — И ты после всего этого — после всего, слышишь? — можешь стоять тут и винить себя⁈ — хакер почти кричал. — Себя! Единственного, кто не заслужил ни грамма этой хуеты! Да у тебя, мать твою, времени не было на то, чтобы вспомнить, кто ты есть! У тебя было время только — выжить! Просто не подохнуть! И ты это сделал! И с чудом притом! — Но… но я… — голос Эллиота дрогнул, сломался где-то в горле. Он почувствовал, как предательски задрожал подбородок. — Мия… — Что «Мия»?! — Севен вдруг наклонился ближе. Зрачки его расширились. Дыхание обжигало лицо. — Что «но», я тебя спрашиваю? Ты хоть понимаешь, Эллиот, что ты и сделать-то ничего не мог? КАКОЙ БЫ ТЫ НИ БЫЛ ХРАБРЫЙ. Ты сейчас даже на улицу выйти не можешь нормально! Тебе солнце — мгновенная смерть ! А она там — под защитой! Твой отец её защищает ! Люди Теламона! Ты слышал, что я сказал? Ей грозят только вампиры! Только они! А тебе, звезда ты моя несчастная с синдромом героя, грозят все! И вампиры, и охотники на них! Оба лагеря захотят тебя прикончить, если увидят! Если узнают ! Севен прерывисто выдохнул. Пальцы на щеках Эллиота вдруг дрогнули. Стали чуть мягче. Почти нежно. — Прости, — сказал он уже тише. Но от этого не легче. — Прости, что скажу грубо. Но ты даже помочь ей не сможешь. Ты скорее помрёшь сам... Он замолчал на секунду. Посмотрел прямо в глаза. — Скажи. Ты этого хочешь? — голос хакера дрогнул, но он не остановился. — Хочешь просто взять и сдохнуть, да? Кому от этого станет легче, а? Мие? Которую ты так хочешь спасти и защитить , но в итоге подарил бы ей один холодный труп? Твоему отцу, который и так стар и смертельно устал хоронить всех подряд? Теламону, которому ты своей смертью развалишь всё, что он строил годами? Или мне..? Севен сглотнул так громко, что это прозвучало как всхлип. — Или мне, Эллиот? — его голос сорвался на хрип. — Да я… я из последних сил, слышишь? Рву жилы, лишь бы ты — безмозглая звезда продолжала жить . А ты… Он не смог договорил. Воздух предательски кончился в лёгких . А Эллиот просто смотрел. Не отводил взгляд. Дышал. Чужое тепло жгло щёки солёными дорожками — он даже не понял, когда начал плакать. Чужая боль дрожала в голосе, как струна, которая вот-вот лопнет. И впервые за долгое, выматывающее время ему было нечего сказать. Во рту — горечь. В груди — пустота. И только этот парень напротив, весь на взводе , держал его на плаву. А потом Севен будто услышал себя со стороны. И его накрыло. Вот так грубо. Вот так дико. На человека, который и так еле дышит. У него задрожали пальцы. Горло жгло от крика — он чувствовал, что немного сорвал связки. Он медленно опустил голову, убрал ладони с лица Эллиота — осторожно, будто отклеивая от раны бинт — и вдруг, не выдержав, притянул парня к себе. Крепко. Но не так, чтобы сломать. А так, чтобы чувствовал: «Ты не один. Ты живой. Ты здесь». Эллиот, всё ещё сидящий у него на ногах , не успел понять, как его обхватили чужие руки. Голова Севена упала ему на плечо, нос уткнулся в изгиб шеи — горячо, сбивчиво, почти больно. А потом — тишина. И в эту тишину упал усталый, разбитый , и хриплый шёпот: — Прости… Прости меня, ладно? Я накричал… я психонул… но, Эллиот, — голос Севена дрогнул, и он сжал руки ещё сильнее, — ты хоть представляешь, как я перепугался? Как у меня сердце чуть не остановилось, когда мне пришлось на ходу гадать , что с тобой… Он не договорил. Зарылся лицом глубже. И плечо Эллиота стало мокрым — уже не от слёз доставщика, а от слёз хакера , что уже успел тоже устать от этого всего .