Алым по белому

Эллиот и Севен, пребывая в отличном , но откровенно ленивом настроении, неторопливо поплелись на кухню. Казалось, даже солнечные лучи, которые кое как проникали сквозь жалюзи, двигались быстрее них. Уже через пару мгновений оба оказались на пороге, окидывая пространство сонными, чуть прищуренными взглядами. Переглянувшись, они поняли друг друга без лишних слов: сил, равно как и малейшего желания готовить что-то с нуля, у них не было категорически. — Доедим омлет? — тут же уточнил Эллиот, прекрасно осознавая, что в головах у них бродят одни и те же мысли. — Разумеется, — лениво отозвался Севен, уже открывая холодильник. За пару минут остатки утреннего омлета были извлечены на свет божий и отправлены в микроволновку. Агрегат радостно загудел, и спустя мгновение блюдо было разогрето — настолько быстро, что едва успели заскрипеть от нетерпения тарелки. Для фона включили первый попавшийся ролик на YouTube — какой-то сюрреалистичный стрим с бесконечными мемами, — и трапеза началась. Ели они молча, полностью погрузившись в просмотр документалки про геймдев, которая, впрочем, не требовала активного участия мозга. Первым расправился с порцией Эллиот. С чувством выполненного долга, граничащим с лёгкой гордостью, он аккуратно забрал свою тарелку и пустую сковородку , направиляясь к мойке. Стоя у раковины, он за считаные секунды помыл посуду , сполоснул всё до кристального скрипа и уже собрался было уходить. Но, повернувшись, нос к носу столкнулся с довольным хакером. Севен стоял перед ним и всем своим видом — от расплывшейся до ушей улыбки до театрально сложенных на груди рук — излучал тонкий, почти телепатический посыл: «Помой за меня мою тарелку, будь другом. Ну пожалуйста ». Эллиот окинул наглую морду взглядом, полным ледяного недовольства и легкого презрения. Не говоря ни слова, он плавно, стремительно — как уж от вил — отстранился, обогнул Севена по широкой дуге и молча отправился в зал. В ту же секунду Севен, с лицом античного драматурга , разыгрывающего вселенскую драму несправедливости, провозгласил на всю кухню : — Ну бляяя! Эллиот! Ну помой мою тарелку! — В его голосе смешались отчаяние, надежда и легкая наглость. — Не-а! — даже не оборачиваясь, наотмашь отрезал Эллиот. Его голос звучал спокойно, но непреклонно. — Я и так завтрак готовил. И свою посуду, между прочим, помыл сам. Так что свою тарел мой сам. — Ну Эллиииооот! — Севен мгновенно перешёл на жалобно-просящий тон, состроил огромные щенячьи глаза, от которых, казалось, вот-вот потекут слёзы. — Ну я не люблю мыть посуду! Ну пожалуйста, ну будь человеком! — Неа, — бросил тот уже из коридора, даже не думая останавливаться. Тень скользнула по его спине, окончательно разбивая надежды хакера. — Ну какой же ты жестокий! — с видом мученика, добровольно восходящего на костёр, вздохнул Севен. С трагическим, чуть преувеличенным всхлипом он взялся за губку и начал с таким остервенением тереть тарелку, будто это было самое обидное дело в мире. Он ещё надеялся, что Эллиот хоть немного проникнется его страданиями, но, судя по тишине из коридора, надежда умерла последней. Доставщик же пропустил этот драматичный спектакль мимо ушей. Он размеренно шёл по коридору, и лишь мысленно пожалел, что у него под рукой нет удобных, тяжелых тапочек. Потому что если бы они были — то один такой тапок уже через секунду украшал бы довольную хакерскую физиономию. Или, на худой конец, прилетел бы вслед драматичному «какой же ты жестокий» прямо между лопаток. Эллиот плюхнулся на диван с таким видом, будто нёс на плечах весь мир. Он откинулся на спинку, но расслабиться не вышло — взгляд сам собой упёрся в стену, и в голову, словно мухи в банку, начали лезть липкие, гадкие мысли. Сначала тихо, а потом всё громче. Он и не заметил, как оказался в их плену: тревога за сестру, страх из-за отца, затем перед вампирами — всё это смешалось в один тягучий, липкий ком. А сверху, как соусом, полилось странное, гложущее одиночество, от которого хотелось сжаться в комок и не дышать. Он молча проклял всё на свете. И себя за то, что не может заткнуть этот внутренний голос, и, конечно, чёртова Севена, который уже целую вечность возился у раковины, намыливая одну-единственную тарелку, словно издевался специально. Подтянув колени к груди и уткнувшись взглядом в матрас снизу дивана , Эллиот начал медленно тонуть в этой трясине. Ещё пара минут — и он бы растворился в ней окончательно. Пока... холод, пронзивший его шею, не выдернул его обратно. Ледяные пальцы прижались к горячей коже так внезапно, что Эллиот взвизгнул — резко, по-детски испуганно. Он подскочил, чуть не споткнувшись о собственные ноги, и развернулся с круглыми от шока глазами. Сердце колотилось где-то у горла. А в следующую секунду комнату заполнил довольный, даже злорадный смех. — Ха-ха-ха-ха! Ты блять видел свою рожу?! И это: «Ааа!» — Севен, согнувшись пополам, показывал на Эллиота пальцем и буквально захлёбывался от восторга. Он настолько искренне наслаждался моментом, что по его щеке скатилась слеза. Эллиот прошипел сквозь зубы, чувствуя, как злость горячей волной сменяет страх: — Да ты… блять ! А ну иди сюда! Я тебя, чёрт ебучий , придушу! В его голосе клокотала такая лютая ненависть, что любое оружие показалось бы излишним. Он подался вперёд, сжав кулаки, и в этот момент был абсолютно готов размазать эту чёртову самодовольную рожу по стене. И плевать, что страх уже отступил — обида требовала крови. Эллиот, не раздумывая ни секунды , схватил подушку с дивана и ринулся в погоню за хакером. Тот уже запоздало осознал, что его гениальная выходка — возможно, не самый пик его эволюции. Севен отчаянно замахал руками, будто пытался остановить ураган, надеясь, что вселенная сжалится над ним. Не сжалилась. Эллиот налетел на цель и с особым удовольствием пару раз приложил подушкой туда, где у нормальных людей находится спина. — Стой! Стой! Стой! — заорал Севен голосом, полным внезапного раскаяния. — Дай минутку! Дай мне просто минутку ! Эллиот на мгновение замер, всё ещё сжимая орудие возмездия, и устремил на «страдальца» взгляд, способный заморозить чай. Он ждал извинений. Хакер же сначало смотрел на него и потом… сняла очки? — Ладно. Продолжай, — спокойно сказал Севен, аккуратно положив очки на диван. — Я слишком доволен своей выходкой, чтобы притворяться, что мне стыдно. — Он гордо вскинул подбородок. — Просто мне очки жалко. Они и так держатся на светом духе . Эллиот понял: чуда не будет. Извинения покажутся разве что в следующей жизни. Вздохнув как человек, которого сама судьба выбрала на роль палача с перьевым оружием, продолжил совмещать приятное с полезным — методично, с душой и без пробелов, «воспитывать» этого придурка подушкой. Через пару минут столь интенсивной терапии оба устало сидели в тишине на диване, переваривая случившееся . Эллиот, всё ещё не остывший после знатной взбучки, испепелял Севена взглядом. Ну, типо взглядом. На самом деле просто сверлил его злыми глазами в надежде, что тот сподобится на извинения. Или хотя бы на объяснения: зачем он, блин, его перепугал до чёртиков ? Хотя, если уж совсем честно, в какой-то крошечной, закоулковой комнатёнке его души теплилась радость — Севен выдернул его из вязкого самокопания. Но кому какое дело до той комнатёнки? Снаружи бушевали обида и желание придушить нахала. Так и не дождавшись священного «прости», Эллиот развернулся к нему сам, набрал воздуха для праведной тирады — и завис. Севен, похоже, только что осознал, что в ходе героической потасовки его очки совершили побег в неизвестном направлении. Он шарил по одеялу так, будто искал последний билет на эвакуатор с тонущей планеты. Глаза его щурились до состояния двух щёлочек, а сам он шептал что-то вроде молитвы: «Только бы не погнулись или треснули . Только бы не это ». — Ты, это… — прошипел Севен, поворачивая к Эллиоту свою беспомощно-напряжённую морду лица. — Очки мои поищи, будь другом. А то я их не вижу. Буквально. Эллиот пару секунд вдумчиво вглядывался в это чудо эволюции, приоткрыл рот… И его накрыло. Такой искренний, хриплый, от всей души ржач, от которого у нормальных людей слезятся глаза, а у ненормальных — проясняется карма. — Ты чего ржёшь-то? — недовольно буркнул хакер, пытаясь изобразить оскорблённое достоинство. — А-ха-ха! Бляяя, — выдохнул Эллиот, утирая выступившую слезу и показывая на Севена пальцем, как на экспонат кунсткамеры. — Ты похож то ли крота, которого на на белый свет вытащили , то ли на змею из старого мама . Я серьёзно. Ты похож на расстроенного и очень злого крота с катарактой. — Ты бы лучше свой рот на поиски настроил, — сквозь зубы процедил Севен с такой ледяной вежливостью, что мог бы заморозить воду. — А то звезда ты фиговая, помощи от тебя — как от козла молока. Эллиот ещё пару минут давился смешками, но потом — исключительно из глубокого, бездонного сочувствия к инвалиду по зрению и собственной скуки — всё же снизошёл до помощи. И два гения поиска, торжественно начали обыск территории: пропажа номер один — очки, пропажа номер два — совесть у того, кто их потерял. Спустя пару минут усиленных поисков первую пропажу нашёл Эллиот ( увы вторая была потеряна навсегда ). Он аккуратно подцепил очки пальцами и поднёс их к самому носу — никогда же раньше он не видел их так близко, невооружённым глазом. Странная оправа , какого-то розового цвета , мутноватые и поцарапанным стёкла… Внутри зашевелилось любопытство. Севен, заметив, что Эллиот вдруг замер на месте и перестал подавать признаки жизни, с трудом сощурил свой и без того едва видящий глаз. Он уставился на доставщика мутным, расфокусированным взглядом и выдавил с ноткой подозрения: — Ты чё там встал, как памятник? Очки, что ли, нашёл? — Ага, — Эллиот довольно оскалился. — Слушай… а можно примерить? Хоть скажешь, как я в них буду выглядеть. — Он тут же начал приближать очки к своей любопытной мордашке. — Во-первых, без очков я тебя даже видеть не буду, — устало начал Севен, пытаясь нашарить рукой оправу. — А во-вторых… Но он не успел договорить. Эллиот, не дослушав, лихо напялил очки на нос. Доставщик замер. С непривычки он сначала боялся открыть глаза — стоял, как слепой котёнок, с плотно зажмуренными веками. Но любопытство пересилило . Стоило только приоткрыть один глаз, как по сетчатке будто ударили осколками стекла. Резкая, ноющая боль пронзила голову. Всё вокруг поплыло, картинка размазалась в грязную кашу, а лицо Севена превратилось в бесформенное пятно. Эллиоту даже моплохело от этой непривычной, искажённой реальности. — Твою мать! — выдохнул он, пулей стягивая чужую оправу и усиленно потирая ноющие глаза. — Ой, бля… А чё так глаза-то режет? Как ты вообще в них видишь?Это же пытка какая-то! — Вот, про что я и пытался сказать, — промямлил Севен, с явным облегчением выхватывая наконец свои очки из рук горе-примерялы. Он бережно надел их, и мир вокруг снова обрёл чёткость. — И если ты, вообще-то, не знал: чужие очки нельзя надевать. Так можно зрение себе попортить, умник. Ну , зато теперь ты хоть примерно понимаешь, как я вижу без них. — Мда... Эт полнейший пиздец, — Эллиот наконец оторвал ладони от лица и щурясь так, будто смотрел на солнце. — Слушай, а линзы? Для удобства? Не пробовал? — Чего?! — Я говорю — линзы. Мне кажется, так легче. Да и у тебя эти очки... Они реально выглядят как антиквариат. И чё за цвет вообще? Фиолетовый? Розовый? Глаза сломаешь смотреть. — А ты цены на линзы видел?! — Севен аж привстал с места. — Ты ваще в курсе, что нормальные линзы найти и не разориться — это квест с допуском к ебеням? Особенно тут . А утром их надевать? А вечером снимать?! А растворы? А контейнеры? А если я с похмелья или не выспался? Да я с моей рукожопостью скорее роговицу в труху сотру, чем их надену! — возмущённо залепетал хакер , рассказывая всё так , будто это какой-то старый и личный опыт , — И на цвет очков не пизди ты мне , понял? Какие есть, такие и есть. Очки, между прочим, тоже денег стоят. И немалых. Закончив тираду, Севен с грохотом рухнул на диван — старые пружины жалобно скрипнули, будто застонали от такой наглости. Он тут же устало потёр переносицу, чуть приподнимая очки на лоб, и на секунду замер, прикрыв глаза. Он и сам не понял, почему так взорвался: то ли от тупого вопроса, который попал в больное место, то ли от многолетней, выжженной в подкорку нелюбви к этой теме. В груди всё ещё колотилось что-то горячее и неприятное . Эллиот же, пребывая в полнейшем недоумении, тоже тяжело свалился на диван, искоса поглядывая на хакера. Он совершенно не въезжал в его претензии. Ну правда — он же не со зла сказал, наоборот, хотел помочь, протянуть руку. Но осознание пришло слишком быстро и больно: Эллиот сам никогда не сталкивался с проблемами зрения. Ни разу. И давать советы в таком случае — всё равно что учить слепого различать цвета. Да и обдумывая свои сказанные слова , он понял , что видимо высказался очень уж резко , особенно на счёт самих очков хакера . Виновато, почти неслышно выдохнув, он повернулся к Севену и заговорил тихо, с хрипотцой в голосе: — Ну извиняй... Я ляпнул, не подумав. Вся эта тема с очками и линзами мне просто... ну никак не близка. И не стоило мне вставлять свои пять копеек. Правда. Прости ещё раз, — он выдавил из себя неуверенную, виноватую улыбку, машинально почесал затылок и резко отвёл взгляд в сторону — настолько ему стало стыдно. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Слышно было только, как за окном где-то далеко завывает ветер. Севен сверкнул глазами — в них всё ещё плясали злые искры. Глубоко вдохнул раз, второй, сжал челюсть. А потом вдруг сник, будто воздух из него выпустили. И уже чуть смилостивившись, но всё ещё с заметной дрожью раздражения в голосе, процедил сквозь зубы: — Ай, ладно. Бывает. Я и сам вспылил... — он замолчал на секунду, словно борясь сам с собой. — Просто бесит меня эта тема до чёртиков. Я с этими очками уже столько лет мучаюсь! — Он резко сел прямее, одним резким движением стянул очки и принялся нервно, почти агрессивно протирать стёкла краем футболки. — Ты представь... почти семь лет. Семь! Я их сменить не могу. Хоть убей. Я бы и сам хотел, да денег нет — вот в чём прикол. Вот в чём вся соль, мать её. — Семь лет? — Эллиот присвистнул, но свист вышел каким-то сиплым и неуверенным. — Я, конечно, не спец... но вроде очки меняют , ну чуть почаще. А тут — семь. — Он вдруг почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он сам не понял, что его так зацепило: то ли усталый, надорванный голос хакера, то ли то, как тот вдруг сник, потерял всю свою обычную дерзость. Севен сейчас казался неопасным. Скорее каким-то разбитым . — Вот именно, — хакер покрутил очки перед тусклым светом лампы, и на лице его проступила горькая гримаса. — Рама поплыла, дужки на соплях держатся. Дважды отваливались на ходу, представляешь? Я их в ремонт уже раз пять таскал. А новые купить — никак. — Он нервно провёл пальцем по исцарапанной линзе, и тот замер, будто нащупал какую-то давнюю боль. — То денег впритык на месяц , то неожиданный счёт прилетит, то клиент заказ отменит из-за какой-то фигни. А очки... да они уже роскошь, а не необходимость. Блин. Зарабатываю вроде неплохо... на жизнь хватает. Но чтобы отложить... — Севен только устало, с какой-то обречённостью махнул рукой. Послышался тяжёлый, раздосадованный выдох — почти стон. Он снова нацепил очки на нос, поправил их чуть дрожащими пальцами. — Хотя ладно... не первый год так. Привык уже, что ли. Может, потом нормальный заказ возьму... и смогу наконец накопить. Хе-хе... Это «хе-хе» прозвучало как пощёчина. Фальшиво, горько, надорванно. На лице хакера тут же заиграла мелкая, дежурная улыбка — та самая, за которой он по привычке прятал всё , что считал в себе слабостью . Но Эллиот уже видел эту грусть в его действиях и словах . Она лезла из всех щелей: из дрожащих пальцев, из кривых дужек очков, из этого дурацкого, ненужного «хе-хе». И от этого у Эллиота вдруг защемило в груди так сильно, что захотелось зажмуриться. Как странно — видеть Севена таким. Обезоруженным. Живым по-настоящему. И тут его накрыло холодной волной: ведь по факту он о Севене почти ничего и не знает так то . Ни где и как тот жил до этого, почему он не может у кого отложить денег и что у него вообще на душе творится на самом деле ? Только разрозненные, рваные обрывки, которые никак не складываются в полноценный образ. Образ, который так разнится с тем прежним, весёлым и едким хакером, каким Эллиот его помнил. И от этого стало не просто больно. Стало страшно. Потому что если он ничего о нём не знает — то кто они друг другу на самом деле? А ведь правда — кто? Враги? Недруги? Да вроде уже нет… Просто знакомые? Тоже не подходит. Может, друзья?.. На этой мысли он споткнулся, будто налетел на невидимую стену. Завис. Провалился внутрь себя, потому что ответа не было. И это бесило. Нет, злость уже не жгла. И то отвращение, от которого раньше сводило челюсти, куда-то ушло. Называть его врагом? Не поворачивается язык. Но старые обиды — они как заноза под ногтем: вродь не болит, а дотронешься — простреливает. Из-за них и «друг» застревает в горле. Да и «знакомый»… После всего, что было между ними? После этих разговоров на грани? После того, как он пару раз спас его от гибели ? Нет. Слово «знакомый» смешно звучит. Он так глубоко зарылся в эти мысли, что не заметил, как перед лицом возникла чья-то рука. Дёрганая. Наглая. — Хе-е-ей! Земля — Марсу! — голос Севена ворвался в сознание резко, как пощёчина. — Земля — Марсу, приём! Ты меня слышишь, звезда моя тусклая? Или мозг завис на перезагрузке? Эллиот вздрогнул, моргнул, с трудом возвращая фокус. — А? Да… Что? — голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Он только сейчас заметил, как близко к его лицу мелькают пальцы хакера. — Это я у тебя должен спрашивать! — Севен дёрнул уголком губ, но глаза остались чуть колючими и встревожными. — Это ты, блин, завис так, что я уже думал — всё, отъехали как моя первая оперативка на ноуте . Ты где пропадал только что? — А… Я? — Эллиот моргнул, будто его выдернули из тёмного тумана. — Прости, я просто… задумался. Последние слова он будто выдохнул , дёрнул плечом и отвёл взгляд куда-то в угол комнаты. Пальцы сами собой начали накручивать нитку на старой футболке . Он всё ещё сомневался — но уже не понимал, в чём именно. — Эх, и что же мне с тобой делать? — Севен драматично закатил глаза, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Ладно. Давай ещё какой-нибудь фильмец посмотрим ? А? — Ну… давай, — тут же чуть оживившь , проговорил Эллиот . Хакер тут же начал действовать: пальцы запорхали по клавиатуре, ноут обиженно пискнул, и на экране загрузился новый фильм . Разумеется, с другого сайта. Там, где реклама не орала на всю комнату и не предлагала познакомиться с «горячими девушками твоего района». Они смотрели до хрипоты в голосах. Сначала один фильм, потом другой, потом — а, да чёрт с ним — третий. День растаял, как сахар в чае. Оба не заметили, как за окном синева выцвела в чернильную темень. Когда же финальные титры устало поползли вверх, парни одновременно зевнули — так синхронно, будто репетировали. Переглянулись. И одновременно покосились на часы. Настало время ужина и жрать хотелось зверски. Эллиот уже было собрался встать и что-нибудь приготовить самому , но Северн снова предложил съесть ту самую лапшу. Это простое, почти ленивое предложение вмиг переубедило его. Конечно, ради приличия Эллиот немного повозмущался: что за безобразие, опять одни полуфабрикаты, нужно же нормально питаться. Он даже скорчил недовольную мину и изобразил лёгкое разочарование. Но в итоге уплетал лапшу за обе щеки с таким блаженным видом, словно перед ним стояло изысканное блюдо от лучшего повара мира. На это Севен мог лишь довольно коситься на Эллиота украдкой, пряча усмешку в кулак. А когда они наконец закончили, тарелки снова оказались в мойке — и вот тут, увы, мыть их выпало именно Севену. Идея-то была его. Он, конечно, для приличия предпринял робкую попытку повозмущаться: тяжко вздохнул аж два раза, бросил на Эллиота щенячий взгляд — тот самый, который обычно смягчал любого, да только Эллиот не повелся. Быстрый, расчетливый пинок под зад красноречиво напомнил Севену, кто в этом доме главный по посуде. — Ладно-ладно, иду я, иду, — буркнул Севен с притворной обидой и с силой открыл кран, словно вода была в сговоре с Эллиотом. Когда с мытьем было покончено, они переместились в зал. Эллиот с чувством выполненного долга рухнул на диван, блаженно вытянув ноги. Севен тотчас оказался перед ним и замер, выразительно скрестив руки на груди. Эллиот лениво приподнял одну бровь: — Что не так? — Слезай, давай. Я хочу диван разложить, — в голосе Севена звучала ласковая требовательность, от которой трудно было отказаться. — А зачем? — поинтересовался Эллиот с самым невинным видом, хотя в глубине души уже догадывался, к чему всё идёт, и заранее улыбался. — Зачем? А ты хочешь ночью снова совершить грациозный акробатический кульбит и приземлиться мне прямо на матрас? — хмыкнул Севен, сверкнув глазами. — А-а-а! Сейчас, — Эллиот тут же встал освобождая место . Едва диван освободился, Севен деловито засучил рукава. Он аккуратно скинул подушки на стол , смахнул несуществующие крошки с обивки, вручил Эллиоту его телефон — законному владельцу — и с видом заправского механика принялся сосредоточенно возиться с раскладным механизмом. — И как ты только на этой рухляди умудрялся спать рань`ше? — пробормотал Эллиот, наблюдая за этим шоу, а потом уставился в экран. Палец завис над кнопкой включения, будто наткнулся на невидимую стену. Он знал: там, внутри, ждут. Важные слова. Те самые, от которых привычно сжималось в груди . Сделав над собой усилие, он нажал — и экран мягко засиял, высветив два закрепленных чата: отец и Мия. Мия, конечно, обиделась. Вернее, делала вид: «Ты куда пропал⁈ Я волнуюсь!» — но в конце всё равно поставила смайлик и приписала, что будет ждать поскорее брата дома. А еще приложила фото — горку румяного домашнего печенья. Ну… почти домашнего. Она его, конечно, «почти испекла» — с папиной помощью. А отец… Отец написал коротко, по-своему: «Рад, что ты решил отдохнуть. Береги себя и хорошо проведите время, сынок. И не пропадай». Всего одна фраза — но в ней было столько глухого, спокойного тепла, что по коже побежали мурашки, а на глаза Эллиота вдруг навернулась противная, предательская влажность. Он сглотнул комок, быстро моргнул пару раз и написал в ответ одно-единственное слово, в которое вложил всё: «Хорошо». — Хей! Чего это ты тут грустинку поймал? Отец что-то написал? — Севен бесцеремонно сунул нос в телефон Эллиота, едва устроившись у того под боком. — Хотя, вон, смотри… вроде очень даже мило всё написано. Так чего ты тогда раскис? Эллиот вздрогнул так, что чуть не выронил экран. От неожиданности он резко отшатнулся, едва не впечатавшись плечом в стену, и из горла вырвался сдавленный вскрик. — Твою ж… — выдохнул он, приходя в себя. Сердце колотилось где-то у горла, а висок заломило от резкого движения. Смахнув предательскую слезу — ту самую, что всё норовила выдать его с головой, — Эллиот одарил хакера ледяным взглядом. — А тебя, блин, не учили не лазить в чужие чаты? — проговорил он с такой горечью, будто каждое слово приходилось выдёргивать из себя клещами. — Ой, да ладно тебе, не кипятись, — Севен отодвинулся, но в его голосе проскользнул виноватый смешок. — Я ж просто интересуюсь . Так что стряслось-то? Эллиот замолчал. Отвёл взгляд, вцепившись пальцами в край чехла телефона. Тишина повисла в комнате плотная, как вата. Наконец он тяжело выдохнул — так, будто поднимал непосильную ношу. — Да… я не знаю. — его голос дрогнул и сел. — Просто… я не знаю, как теперь мне с ним разговаривать... Вообще. Он опустил голову, разглядывая трещинку на полу. — Я теперь… ну, вот такой. — Эллиот коротко и горько усмехнулся, разведя руками, и в этом жесте было столько беспомощности, что воздух вокруг, казалось, стал плотнее. — А отец, сам знаешь, он уничтожает вампиров. И я… — он запнулся, и тишина, повисшая после этого слова, была тяжелее любого крика. Закончить фразу он так и не смог. В горле встал комок — огромный, колючий, от которого не то что говорить, даже дышать стало невыносимо. Глаза резко защипало, мир поплыл мутными пятнами, и парень из последних сил сжимал кулаки, стараясь не разбиться вдребезги прямо здесь и сейчас . Он почти проигрывал эту битву с самим собой — когда вдруг почувствовал чужую руку на своей голове. Тёплую. Живую. Такую нелепую в этом мире, где от него теперь самого веяло могильным холодом. — Я… я понял, — глухо сказал Севен, и голос его дрогнул. — Можешь не продолжать. Он осторожно, почти боязливо потрепал Эллиота по волосам, а потом резко отвёл взгляд в сторону — словно не имел права смотреть на того, кого сам же и погубил. Даже за стёклами очков читалась не просто вина. В его глазах плескалось нечто более страшное: осознание того, что обратного пути нет. Что он обрёк этого челоке на такое . И вина эта была не из тех, что смываются слезами или извинениями. Она разъедала его изнутри, добираясь до самых глубин души, превращая каждое «прости» в горькую насмешку. Потому что он знал. Знал с самого начала. И молчал. То, что Эллиот стал вампиром — это сугубо его вина. И никуда от этого не деться. Никогда. Между ними с грохотом рухнула тишина — плотная, стремительная, как падение в пропасть. Ни один не решался вымолвить ни слова, хотя воздух буквально трещал от невысказанного. Они читали мысли друг друга без единого звука, и именно это вселяло в души особую, щемящую боль: когда понимаешь слишком хорошо, спасаться нечем. Первым не выдержал Эллиот. Резко, будто обрубая невидимую нить, он молча зашагал к дивану. Движения были тяжёлыми, словно каждый шаг давался через силу. Он устало рухнул на сиденье, спиной чувствуя на себе неуверенный, взгляд Севена. Тот замер , не зная, подойти ли следом или остаться на месте. Доставщик судорожно выдохнул, провёл ладонью по лицу и бросил в пространство: — Эх... Ладно. Давай просто закроем эту тему. Идёт? — Давай, — глухо ответил Севен, не поднимая глаз. Снова повисла неловкость, но теперь она была другой — не ледяной, а скорее похожей на то затишье, которое бывает перед выздоровлением. Воздух больше не звенел от напряжения, и дышать стало легче. В этот момент подтянулся и Северн. Он аккуратно, стараясь не шуметь, прошёл к матрасу, который успел немного сместиться с насиженного места, и с тяжёлым вздохом устало улёгся на него. На секунду задержавшись, он бросил на Эллиота долгий, ничего не выражающий взгляд, а затем резко отвернулся и бросил сквозь сонную тяжесть: — Давай уже ляжем спать. Доброй ночи. — Да... Ага. Доброй... — промямлил Эллиот в ответ, даже не поворачивая головы. Он устало рухнул на диван, натянул на плечи что-то, служившее одеялом, и, проваливаясь в темноту, попытался наконец уснуть. Между ними, в этой тягучей, сонной тишине, вдруг выросла невидимая, но осязаемая стена. Она соткалась из пелены невысказанной вины и застарелой обиды — тех самых колючих комков, которые оба упорно проглатывали вместо того, чтобы выплюнуть их в честном разговоре. Каждый ждал шага от другого, но никто не решался нарушить молчание: то ли стеснение душило, не позволяя подобрать нужные слова, то ли внутренний страх — вдруг то, что будет сказано, лишь сильнее разъест эту хрупкую рану, превратив её в кровоточащую пропасть. Так они и уснули , ну или по кра йней мере попытались , не высказав ничего того , что было у обоих на душе .