Алым по белому

Всем привет . Сорян что долго главу не выпускали . Как раз хочу напомнить что у меня есть тт и тгк , где я выкладываю сваи арты по пиццабургерам. Так что если вас интересно то заходите . Ссылка с профиле есть .

***

Ночь. За окнами, там, где город давно превратился в чёрную яму, завывает одинокий осенний ветер. Он не просто воет — он шепчет, срывающимся голосом, прямо в стёкла: «Холода уже близко. Ближе, чем ты думаешь». Где-то на самом дне этой спящей тишины изредка проезжают машины — их звуки рвутся из дали такими чужими, будто они из другого мира. А привычный шум города исчез совсем, растворился, оставив после себя только вакуум. Ночь казалась спокойной… почти для всех. Ключевое слово здесь — «почти». Наверное, единственным живым существом (если вампира вообще можно так назвать), которое не спало сейчас, помимо ветра, равнодушных звёзд и тех безумцев на колёсах, был Эллиот. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как время ползёт по коже, как тяжёлый холодный слизень. Как ни старался — он не мог не то что уснуть. Он не мог даже нормально сомкнуть веки. Каждая попытка тонула в липком ужасе, превращалась в кошмар. Он так устал от этой гонки, что просто обессиленно уставился в одну точку. Потолок — то ли из-за вампирского зрения, то ли из-за того, что Эллиот вглядывался в темноту так долго, что начал видеть её саму насквозь — теперь казался бездонным. Белым шумом. Пустотой, в которой можно заблудиться. Глаза гудели. Не болели — именно гудели, как трансформаторы, перегоревшие от слёз и бессонницы. Единственное, что ему оставалось — это беззвучно проклинать всё. Себя. Судьбу. Эту несправедливую жизнь . Каждую чёртову минуту. Он хотел только одного: чтобы сон настиг его, но не тот, не кровавый и душный, а просто пустой. Обычный. Серый, как этот потолок. Без картинок, без криков, без ничего. Но эта мысль казалась такой манящей — и такой недосягаемой, что он вдруг начал мучительно вспоминать: когда же в последний раз ему спалось хорошо? Дома, в полной тишине, когда день вымотал до костей? Или там, у отца, где пахло деревом и старыми книгами, а рядом сопела сестра? Или… Или с Севеном. В обнимку. В тепле. Чувствуя чужой ритм сердца и обжигающие дыхание... Мысль оборвалась, как натянутая струна. Стало так стыдно — до тошноты, до дрожи в пальцах. Чёрт! Он что, маленький? Ему что, нужен кто-то, чтобы просто уснуть, как гребаный ребёнок? От этого осознания по телу прошлась волна — густая, как смола: злость, обида, липкое, удушающее смущение от того, что было вчера ночью. Он выдохнул — медленно, чтобы не разбудить — и осторожно, почти беззвучно, повернулся на бок. Эллиот оказался у самого края дивана. Одна его рука бессильно свесилась вниз, к Севену, не касаясь, но зависая в каком-то сантиметре. Взгляд упал на этого человека — спящего, расслабленного, безмятежного. Тот дышал ровно и глубоко, даже во сне оставаясь каким-то тёплым и живым утёсом. И Эллиота накрыло завистью. Плотной, как ватное одеяло. Он бы сейчас всё отдал — просто отрубиться. Провалиться. Спать без снов. Без этих липких пальцев кошмара, которые уже тянулись к нему из темноты. Но его психика и мозг были другого мнения. Они вообще никогда не спрашивали его разрешения. Он так и завис, глядя на его лицо. При свете ночника, пробивающемся сквозь неплотные шторы, черты Севена казались мягче, почти беззащитными. Ресницы чертили лёгкие тени на скулах, дыхание было тихим и ровным, а губы слегка приоткрылись во сне. Эллиот задержал дыхание, чтобы случайно не разбудить. В голове, как назло, промелькнула дурацкая, сонная мысль: «А может, опять к нему упасть на матрас? Может, хоть высплюсь по-человечески?» Но Эллиот тут же отмёл её куда подальше, даже мысленно поморщился от собственной навязчивости. Это было глупо. И он прекрасно понимал: если такое повторится, Севен теперь уже точно от него не отстанет. В самом деле — как можно свалиться с уже разложенного дивана? Он сам не заметил, как задержал взгляд на кончиках чужих пальцев, расслабленно лежавших совсем рядом… Эллиот на пару секунд завис на этой абсурдной мысли, как вдруг в голове молнией пронёсся их недавний разговор об очках. Он мгновенно вспомнил ту грустную, почти потерянную мордашку Севена. Тот с такой искренней досадой и горечью он смотрел тогда на свои очки… Как нервно усмехнулся в конце, будто стараясь скрыть , что он очень бы хотел новые . Почему-то от этого воспоминания привычно защемило в груди, а где-то под рёбрами разлилось странное, тёплое беспокойство. Стало его… жалко? Да. До какой-то непривычной, тянущей боли в кончиках пальцев, которым вдруг захотелось взять его лицо в ладони и просто держать. Эллиот даже мотнул головой, отгоняя эту неуместную нежность. И сразу же в голове пронеслись одна за другой несколько немного глуповатых, но оттого ещё более привлекательных идей. От них на душе вдруг стало как-то уютно, светло и немного щекотно — будто кошки внутри завозились. Главная идея была проста, как удар сердца: «А что, если подарить ему новые очки?» Мысль отдалась в голове густым, тёплым эхом, а потом разлилась по всему телу — от макушки до самых кончиков пальцев ног. Он, конечно, всё ещё где-то глубоко в душе был обижен. Нет, даже не так — он был зол, как чёрт, на его прошлое ледяное отношение, на эту грёбаную стену, которую Севен вечно между ними строил. Зол до сжатых челюстей… но… Но Севен и правда успел сделать для него так много за это короткое время. Спас от верной гибели. Приютил, как гостя . Из последних сил старался помочь и исправить свои ошибки — по-сумасшедшему, коряво, но искренне. Успокаивал во время этих проклятых приступов истерик , когда Эллиот ненавидел себя и этот несправедливый мир больше всего на свете. Он просто был рядом — иногда молчаливый, иногда резкий, но живой. Тёплый. Настоящий. И от этого захотелось ещё больше увидеть его удивленную и радостную мордашку от подарка . От этих мыслей снова разлилось то самое тепло — густое, как мёд, и немного обжигающее. Эллиот вдруг остро, почти болезненно захотелось его отблагодарить. Не словами. Не дежурным «спасибо». А чем-то, что он запомнит. И новые очки становились этой идеальной, почти интимной благодарностью. От этой внезапной решимости по лицу Эллиота скользнула едва заметная, тёплая улыбка — та, которая трогает только уголки губ и прячется в глазах. Сердце забилось быстрее, когда он и сам не заметил, как его рука осторожно, почти неслышно потянулась к руке Севена. Та лежала так близко — ладонью вверх, пальцы чуть согнуты, словно во сне он кого-то звал. В свете тусклой луны была видна тонкая голубоватая нитка вены на запястье. Хакер спал на спине, одну руку положив на грудь, и от этого Севен казался уязвимым — совсем не похожим на того колючего парня, которого Эллиот недолюбливал ещё неделю назад. Вторая рука была совсем рядом с диваном — в прямом смысле рукой подать. Эллиот замер, боясь дышать. Ладонь зависла в паре сантиметров от его руки — он чувствовал исходящий от спящего жар и этот особенный, чуть горьковатый запах геля для душа, смешанный с чем-то своим, до боли родным. Ещё мгновение — и он бы дотронулся, так легко, почти невесомо… но в последний миг рука безвольно упала обратно. Эллиот вдруг осознал, как это глупо. И от этого запоздалого понимания в груди разлилась такая тягучая, тёплая горечь, что захотелось зарыться лицом в подушку, пахнущую пылью и старым деревом, и просто замереть. Или тихо-тихо выдохнуть в неё всё, что накипело. Бросив последний взгляд на спящего парня на матрасе — на его беззащитно разметавшиеся волосы, на сбившееся одеяло, — Эллиот медленно отвернулся . Он решил попытаться уснуть. По-настоящему. Но не вышло. Он долго слушал тишину, редкое дыхание за спиной и мерный стук собственного сердца. Так и не смог забыться нормально: лишь на мгновения проваливался в тёплую полудрёму, а под утро, когда небо за окном стало молочно-сиреневым, просто отключился. И всё это время единственное, что не давало ему рассыпаться на куски, — мысль о том глупом, но таком живом подарке , что сможет порадовать этого человека . Ощущение, что он всё же потянулся. Почти дотронулся. Утро настало стремительно и незаметно — такое бывает только после бессонной ночи, когда проваливаешься в сон под самое утро. Первым, как всегда, проснулся Севен. Он сел на матрас, потянулся и тут же замер, почувствовав знакомый спазм в пояснице. «Проклятые пружины…» — мысленно усмехнулся он, тихо, чтобы не разбудить Эллиота, перекатился на край матраса. Кое-как нашарив очки, он надел их, и его взгляд сам собой скользнул к дивану. Сердце кольнуло. Эллиот спал. Но этот сон был каким-то… неживым. Парень вжался в одеяло, свернулся калачиком — так, будто хотел стать маленьким и незаметным. Золотистые волосы разметались по подушке, липкие от слёз, а лицо… лицо было бледным, опухшим, с тёмными мешками под глазами. И он вздрагивал во сне. То нога дёрнется, то пальцы сожмут край простыни так сильно, что побелеют костяшки. Севен замер, глядя на него, и что-то в груди болезненно сжалось. Он не торопился вставать. Вместо этого хакер тихонько пододвинулся ближе, опустился на край дивана, стараясь не скрипеть пружинами. Несколько секунд он просто смотрел на него — на эти слипшиеся ресницы, на приоткрытые губы, на дрожащие веки. И чувствовал, как внутри разливается тягучая, горькая нежность смешанная с болью. «Элли…» — беззвучно прошептали его губы. Потом, очень медленно, будто боясь спугнуть, Севен протянул руку. Кончиками пальцев он осторожно убрал с лица доставщика прилипшие пряди — мокрые, холодные, пахнущие солью. Провёл тыльной стороной ладони по щеке, едва касаясь, словно гладил что-то бесконечно хрупкое. Эллиот чуть слышно всхлипнул во сне, нахмурился — и вдруг потянулся к теплу, сам того не осознавая, прижимаясь щекой к ладони Севена. У хакера перехватило дыхание. Он замер на несколько долгих секунд, чувствуя, как чужая кожа прикасаться к его руке, как неровное дыхание Эллиота согревает пальцы и постепенно выравнивается. И в этот момент Севен понял: он готов сидеть так час, два, сколько угодно, лишь бы этот паренёк перестал вздрагивать во сне и наконец почувствовал, что он не один. — Я рядом, — прошептал он едва слышно. — Спи... И наклонившись , он сам не понял , когда совсем легонько , поцеловал Эллиота в макушку, туда, где волосы пахли сном и чем-то детским. Потом, с огромной неохотой, убрал руку, поправил сползшее одеяло — укутал Эллиота бережно, как самого дорогого человека на свете. Встал, стараясь не шуметь, и направился на кухню. Севен уже стоял там , а внутри всё кипело от злости на самого себя. «Ну какой же идиот так делает? — думал он, сжимая край столешницы. — Просто подойти и чмокнуть в лоб? Серьёзно?» Он мысленно дал себе подзатыльник. Потом ещё один. Желудок, словно решив вмешаться в эту драму, предательски заурчал — громко, протяжно и совершенно не вовремя. Севен выдохнул, потёр ладонью лицо и сдался: «Ладно, самобичевание подождёт. Сначала выжить. То есть — поесть». Он механически потянулся к шкафчику, туда, где всегда лежали спасительные хлопья. Но рука замерла в воздухе. Точно. Эллиот их выкинул их вчера. Севен мысленно выругался такой длинной и витиеватой фразой, что её хватило бы на три корабля. Внутри всё похолодело, а потом вспыхнуло праведной обидой на весь мир. Но делать нечего. Он развернулся к холодильнику. Белый, холодный, равнодушный. И вдруг Севена осенило: «А давай-ка я сам что-нибудь приготовлю. Впервые за… сколько? Месяцы? Годы?» До этого его кулинарный гений ограничивался хлопьями и той самой хренью быстрого приготовления, которую даже готовить не надо — просто залей кипятком и делай вид, что это еда. Выбор пал на яичницу. Её сложно испортить. Или нет? Достав пару яиц, он щёлкнул конфоркой — плита радостно фыркнула синим огнём. Севен покосился в сторону спальни, где тихо сопела звезда, и принялся за дело, стараясь двигаться как ниндзя в тапках. Масло зашипело, яйца шлёпнулись на сковороду, и их края начали схватываться золотистой корочкой. И тут, посреди этого шипения и треска, к нему пришла мысль. Простая. До ужаса очевидная. Такая, что даже дурак бы догадался с первого взгляда. А он, Севен — хоть и предполагал раньше, но постоянно откладывал эту мысль куда подальше, прятал в самый тёмный угол сознания: у Эллиота проблемы со сном. Да как он раньше не заметил? Вернее, замечал, но совсем не придавал значения. После всего, что этот парень пережил, нормальный сон — это вообще звучало как насмешка. Севен замер, уставившись на яйца, но перед внутренним взором уже плыли тени прошлого: ночные вздрагивания Эллиота, его пустые, невидящие глаза по утрам, тот самый момент, когда Эллиот неожиданно упал прямо к нему — а на вид казалось, будто он прекрасно выспался. «Как я мог пропустить такое?» — сердце кольнуло острой, холодной виной. За этими мыслями он совсем потерял связь с реальностью. А реальность в этот момент издала запах гари. — Чёрт! — прошипел Севен, подскакивая как ужаленный. Яичница уже вовсю поджаривалась снизу тёмной, злой, почти угольной коркой. Он рванул к плите, схватил сковородку, аккуратно приподнял её над огнём и замер. В груди колотилось сердце, готовое выпрыгнуть. «Пожалуйста, пожалуйста, только не сгори… — бормотал он про себя, с мольбой и надеждой вглядываясь в дрожащие желтки. — Ты — мой последний шанс на нормальную еду. Последний, слышишь?» Желтки дрожали, но держались. Бой ещё не был проигран. В это время Эллиот наконец-то соизволил открыть глаза. Точнее, один глаз сначала наполовину, потом второй, оба — сонные и с таким ощущением, будто внутри у них поселилась пчелиная семья. Голова гудела, как холодильник в обеденный перерыв. Он осторожно приподнялся и уселся на диване, уставившись в пустоту таким взглядом, будто пытался вспомнить своё имя. Всё тело ныло так, словно он вчера таскал мешки с цементом. А челюсть сводило особенно изящно — прямо как будто кто-то решил проверить, не игрушечная ли она. Сделав судорожный вдох (вдруг воздух закончится?), Эллиот вдруг заметил на щеке и лбу странное, необъяснимое ощущение. Оно было тёплым. И ещё каким-то. Но каким именно — он совсем не мог объяснить . Он лениво протёр глаза (которые почему-то снова успели склеиться) и принюхался. Из кухни тянулся запах, по которому сложно было понять: то ли там готовят завтрак, то ли проводят научный эксперимент по уничтожению сковородки. Кое-как, как старая черепаха после зимней спячки, Эллиот поднялся и, изображая человека, который полностью контролирует ситуацию, двинулся на запах приключений. И на пороге кухни его взору открылась картина маслом, только масло, кажется, уже кипело . Севен стоял у плиты, гордо держа сковородку прямо над огнём, и что-то увлечённо шептал себе под нос. Похоже, он либо готовил, либо проводил древний ритуал вызова пиццы. Звучало это примерно как «таратори-таратор-тараторщина». Эллиот завис в дверях с лицом человека, который только что понял, что что-то забыл или увидел , что не следовало . И в этот самый драматичный момент Севен его заметил. — О! Эллиот! Это ты! — радостно воскликнул он с виноватой улыбкой . — Прости, я тебя разбудил, да? Похоже? — А. Нет-нет, — тут же замахал руками Эллиот, словно отгоняя саму мысль о чьей-то вине. — Ты тут вообще ни при чём. Даже не волнуйся. Лучше скажи… что это у тебя там на плите так аппетитно шипит? — А заметил? — хакер чуть приободрился, выдохнув с таким облегчением, будто с его плеч только что сняли мешок с кирпичами. Глаза снова заблестели. — Да так… Решил вот яишенку на скорую руку соорудить. Единственное, она, кажется, немного подгорела . Хе-хе ! — хакер виновато покосился на дымящуюся сковороду. — О, да ладно, ничего страшного! — отозвался Эллиот, искренне пытаясь подбодрить своего горе-повара. — Думаю, если она чуть-чуть почернеет с краёв, мир не рухнет. Наоборот, будет с хрустинкой. Ладно, я пока в ванную, приведу себя в порядок. Идёт? — Давай. Конечно, — хакер кивнул с явным облегчением. — А я тем временем на стол накрою. После этих слов Эллиот скрылся в ванной, и улыбка с лица Севена мгновенно сползла. Как ни старался он держаться, но весь этот растерзанный, вымотанный вид доставщика задел его за живое. Севен тяжело выдохнул, поставил сковородку на подставку и принялся аккуратно раскладывать яичницу по тарелкам. А в это время в ванной. Эллиот захлопнул за собой дверь, и тишина накрыла его с головой — липкая, беспощадная. Он медленно, словно нехотя, повис над раковиной, вцепившись в холодный край пальцами, которые слегка дрожали. Тусклый свет люминесцентной лампы вырывал из полумрака его осунувшееся лицо с тенями под глазами. Он поднял взгляд в зеркало — и самому себе показался призраком, которого он когда-то знал. Из зеркала смотрел чужой: бледный, с ломкими прядями волос, прилипшими ко лбу и красными глазами в обоих значениях . Эллиот на секунду задержал дыхание, боясь услышать, как гулко бьётся сердце в этой кафельной клетке. Рванув кран на полную, он быстро обдал лицо ледяной водой — холод обжёг кожу, отрезвил, заставил очнуться от спячки. Ополоснувшись, он еще секунду стоял, глядя в стекающие по стеклу капли, будто ища в них ответ. Затем, собрав остатки воли в кулак, всё же решился выйти к Севену. А Севен уже ждал. К тому моменту, когда Эллиот, тихо скрипнув дверью, вышел в коридор, из кухни тянуло таким теплом, что, казалось, можно было забыть о любых кошмарах. Севен, словно фокусник, успел накрыть на стол и даже заварить чай. На столешнице ровными кружочками лежали подрумяненные тосты с маслом, которое уже начало таять, превращаясь в янтарную лужицу. Яичница аппетитно шипела на тарелках, посыпанная щепоткой зелени. Из большой стеклянной кружки поднимался пар, смешивая аромат крепкой заварки с нотками мёда и имбиря. Свет настольной лампы мягко ложился на льняную скатерть, не оставляя углов для теней. Как только Севен заметил Эллиота в проходе , он быстро подошёл и заговорил , делая вид , что не волновался за него : — О! Вот и ты . Я уже думал ты там кивнул блин . — тут же в шутку проговорил он , стараясь поднять настроение этой угрюмой звезде — Как раз ! Я тут откопал тосты и они вроде были без плесени , так , что я успел их приготовить . Так ,бчто пошли уже есть , а то я тебя уже задался . Как только Севен заметил Эллиота в проходе, он быстро подошёл и заговорил, делая вид, что ни капельки не волнуется за него: — О! Вот и ты. Я уже думал, ты там утонул, блин, — тут же в шутку проговорил он, стараясь хоть немного растормошить эту угрюмую «звезду». — Как раз! Я тут откопал тосты, и они, вроде бы, были без плесени, так что я успел их приготовить. Так что пошли уже есть, а то я щас с голодухи помру . Рука Севена — тёплая, чуть шершавая — легко и мягко легла на плечо Эллиота, а после, взяв его за руку, он провёл заспанного парня к столу, всем своим видом сияя и явно ожидая похвалы. От этого зрелища у Эллиота сама собой промелькнула улыбка, и он тихо рассмеялся — до чего же Севен напоминал сейчас счастливого щенка, который впервые выполнил команду и теперь замирает в предвкушении похвалы . Эллиот не стал спорить и с благодарностью опустился на стул — ноги всё ещё гудели от недосыпа, и стоять совсем не хотелось. Устроившись поудобнее, он устремил взгляд на еду. Тосты — золотистые, с хрустящей корочкой. Яичница — с нежным желтком, который чуть подрагивал, когда Эллиот двигал тарелку. И чай — дымящийся, с медовым оттенком и тонким ароматом, от которого сразу стало теплее на душе. Всё это пахло так по-домашнему, так уютно, что где-то глубоко внутри отпустило напряжение. Схватив вилку, он аккуратно отрезал кусочек яичницы и отправил в рот. Чуть горчинка от поджаристого краешка — Севен всё-таки, и правда ,немного её спалил, но это было даже мило. Не критично, а наоборот — по-своему вкусно. Закинув ещё кусочек, Эллиот безмолвно повернулся к Севену и показал ему большой палец. Мол, всё отлично. Ты справился. Спасибо. Севен радостно заулыбался — так светло, будто внутри у него зажглась маленькая лампочка — и всем своим сияющим видом дал понять, что очень-очень рад. Он и сам быстро подхватил свою тарелку, а затем осторожно пододвинул чай — на дне уже таял сахар, оставляя за собой сладкие, золотистые разводы. От этого простого, но такого заботливого жеста у Эллиота вдруг так потеплело на душе, что даже его бледный облик словно ожил, наполнившись едва заметным румянцем. Он с благодарностью принял чашку и, старательно размешав оставшиеся крупинки сахара, сделал небольшой глоток. Тёплая жидкость мягко разлилась по телу, согревая не только изнутри, но и ту самую, замёрзшую и уставшую, частичку души. Эллиот довольно улыбнулся, прикрыв глаза от чистого наслаждения, а следом, схватив хрустящий тост, тут же откусил внушительный кусочек. За пару укусов от тоста остались лишь жалкие воспоминания да пара крошек на столе. Эллиот, кстати, тоже преобразился: теперь он напоминал не призрака, готового улететь в форточку, а вполне себе человека, которого просто забыли покормить пару дней. Всё шло тихо, мирно и сытно — редкое счастье в их компании. Но тишина — она такая: только расслабишься, сразу прилетает. К ним без стука пожаловал ещё один гость. Доставщик даже моргнуть не успел, как маленькое жёлтое Нечто уже сидело на столе и буравило Севена взглядом. В этом взгляде читалось всё: от глубокого разочарования до плохо скрываемого желания укусить за пятку. А если перевести эту взглядоречь на человеческий, то звучало там примерно следующее: — Ну вы там совсем? Жрёте. Без меня. СТЫДНО ВАМ? Севен, заметив это жёлтое чудо с претензией, поперхнулся, наклонился и так виновато почесал затылок, будто его застукали на месте преступления. — Ой, мамочки, — простонал он. — Прости, братан! Забыл. Совсем. Выходит из головы, когда вкусно. Тут же он положил тарелку на стол, отрезал кусок пожирнее и подвинул жёлтому Нечто. То для приличия фыркнуло — мол, и как с тобой разговаривать, бессовестный — а потом быстренько засеменило ножками к угощению. Кусок исчез быстрее, чем стипендия в четверг. Довольный, круглый и слегка похмельно-счастливый, гость поджал лапки и уполз в закат. Точнее — к себе в лежбище, переваривать и обижаться уже во сне. Севен выдохнул с таким видом, будто только что разминировал бомбу, подтянул тарелку поближе к животу и продолжил жевать. Все вопросительные взгляды Эллиота разбивались о его каменную (и слегка виноватую) физиономию. — Чего уставился? — буркнул Севен с набитым ртом . — А… Я вот тут спросить уже давно хотел… — Эллиот нервно теребил край футболки, делая вид, что внезапно обнаружил там невероятной важности катышек. — Да всё духу не хватало. Он сглотнул, зажмурился — и выпалил, как прыгающий с вышки, который только что понял, что плавать не умеет: — А что это вообще за… существо такое? Севен лениво откусил тост, прожевал с видом дегустатора, оценивающего выдержанное вино, и с абсолютно пустым, но очень довольным лицом пожал плечами: — А, ты про этого? Да я и сам не знаю. — Стоп. Что?! — Эллиот вытаращил глаза так, что они едва не выскочили под стол. — Ты правда не знаешь, что это? — Ну да. Признаться, меня это даже не беспокоило. — Ты… ты шутишь, наверное?! — голос Эллиота подскочил до таких нот, что собаки в соседнем квартале забеспокоились. — Оно живёт с тобой! Нет даже не так ! Оно у тебя на шляпе поселилось , а ты понятия не имеешь, кто это или что?! Севен вздохнул с таким видом, будто его только что спросили, почему вода мокрая. — Честно — не знаю. И знаешь что? Мне как-то и не надо. Оно когда-то появилось, а когда — я не помню. Может, пришло, может, приползло. Наверное, когда я эту шляпу купил — тогда оно и пришло. Как бесплатное приложение. Только удалить нельзя. Хакер задумался на секунду, покрутил в пальцах крошку и философски махнул рукой: — Я первое время тоже голову ломал. Думал, может, паразит? Может, инопланетный шпион? Даже полазил для приличия в различных источниках . А потом забил — и жить стало легче. Так что советую тебе про него вообще не думать и, главное, не обсуждать при нём. Оно крошечное, конечно, но самомнение… ну ты представь мопса, который считает себя Цезарем. А обидчивость — это вообще песня. Я пару раз назвал его «зверьком» — так он потом две недели по ночам кусал меня за пальцы. Просто так, из принципа. Просыпаюсь от того, что этот маленький жёлтый псих впился мне в руку и трясёт лапками , блин . Хрень, скажу я тебе, до обидного мстительная. Эллиот медленно закрыл рот, который успел приоткрыться ещё в начале тирады и так и висел всю дорогу. — То есть… ты просто принял это как факт? — переспросил он с надеждой, что ослышался. — Абсолютно. — Не пытался изучить? Прогнать? — Зачем? — Севен искренне удивился. — Он не гадит, не шумит, есть мало и спит дохера . Только вот кусается иногда зараза . Хотя это даже мило. Подумаешь, хобби. Эллиот несколько секунд смотрел на него, потом в проходе , куда светило то нечто , а потом снова на Севена. — Кхм… — выдавил он наконец. — Ладно. Я сделаю вид, что никогда этого вопроса не задавал. И он тут же уткнулся в тарелку, демонстрируя невероятную концентрацию на яичнеце, словно от этого зависела судьба мира. Севен пропустил эти слова мимо ушей. Ну серьёзно, Эллиот — далеко не первый и не последний, кто так пялится на это чудо без перьев. Завтрак так и прошёл в тишине: только звон вилок о тарелки и тяжёлые вздохи Эллиота, который то и дело косился на на хозяина дома , пытаясь перезвонить всё им сказанное . Когда последний кусок яичницы был уничтожен, Эллиот потянулся к тарелкам. Он уже привстал, собираясь устроить локальный потоп на кухне, как вдруг пальцы Севена сжали его запястье — крепче, чем следовало бы. — Эй-эй-эй, притормози. Не утруждайся. Я сам, — голос Севена звучал так, будто Эллиот собирался не посуду мыть, а прыгать с парашютом без запасного. И от этой странной, почти навязчивой заботы по спине пробежали мурашки. Эллиот замер на полусогнутых, медленно перевёл взгляд с тарелки на Севена и прищурился. — Ты чего? Какая муха тебя укусила? Или ты вчера кефир с селёдкой смешал? — голос звучал колко, но без злобы. — Ты же ненавидишь мыть посуду. Забыл , кто вчера мне истерики закатывала , потому что не хотел её мыть? — Ну… не люблю. Но ты — гость. А я готовил, так что… э… надо же за собой прибрать. Хе-хе! — Севен улыбнулся уголками губ, но глаза при этом испуганно заметались по кухне. Ложь была написана у него на лбу жирными красными буквами. Да он просто не хотел, чтобы Эллиот всё же утруждался слишком сильно . Тот утренний взгляд — пустой, стеклянный — до сих пор стоял перед глазами. Тот как тот вздрагивал и прижимался к его ладони , как маленький катёнок . Всё это не выходило из головы . Севен быстро сгрёб тарелки, чашки, тяжёлую чугунную сковородку (чуть не выронил, но удержал — герой) и бодрым шагом направился к раковине, стараясь выглядеть так, будто делает это каждый день. — Слушай, если ты решил сдать экзамен по взрослой жизни — флаг тебе в руки. Но мне правда не сложно, — Эллиот нахмурился, скрещивая руки на груди. Он чувствовал себя лишним. Как пятое колесо, которое ещё и боятся испачкать. — Нет-нет! Отдыхай. Вали в гостиную. Я быстро. Пять минут, и всё будет готово , — Севен даже не обернулся, включил воду на полную и принялся яростно тереть губкой по тарелке, будто от этого зависела его жизнь. Эллиот ещё пару секунд сверлил его спину взглядом. Окей. Он либо учится быть паинькой, либо подменили инопланетяне, — подумал он. И уже хотел развернуться и уйти, но в голове сразу же возникла гостиная: диван, пустой журнальный столик, тишина — такая густая, что можно вешать на неё гири. И мысли. Мысли, которые заползут в голову, как только он останется один. — Ладно, — буркнул Эллиот и снова плюхнулся на стул. — Мой. А а посижу здесь. Буду контролировать качество. — Чего? — Севен резко обернулся, губка выпала у него из рук в раковину с мокрым шлепком. — Ты серьёзно? Иди лучше в зал, там удобнее. Можешь, что-нибудь на ноуте поставить . — Не хочу. Скучно одному там сидеть , — Эллиот дёрнул плечом и уставился в окно, делая вид, что за стеклом происходит что-то катастрофически интересное. Он старательно не смотрел на Севена, потому что тот ,на удивление ,умел читать его как открытую книгу. А в книге этой жирным выделено было: «Только не оставляй меня одного с моей башкой». Севен помолчал секунду, потом вздохнул, покачал головой и ничего не сказал. Только сделал воду чуть тише. Обдумывая всё это, хакер начал сопоставлять поведение Эллиота с прошлым. Всё же его нельзя было назвать уж настолько нормальным. Эллиот словно не хотел отлипать от него. Нет, не так… Это звучит как-то не странно. Скорее — он не хотел оставаться один. И от этой мысли где-то в груди защемило. Почему? — пронеслось в голове Севена. Если с кошмарами и плохим сном всё более-менее понятно, то это… Хотя, если подумать, ответ вытекал из того же — из глухого, липкого страха остаться наедине с самим собой и прошлого пережитого страха . Всё же на Эллиота напали когда он был один , и если бы не он... Севен почувствовал, как внутри всё сжалось. Ему вдруг стало не по себе не за себя — за Эллиота. Кое-как собрав хоть какие-то мысли в голове, Севен даже не заметил, как до мыл посуду. Руки двигались сами, на автомате, а перед глазами всё ещё стоял этот быстрый, виноватый взгляд Эллиота, который он только что поймал на себе. Губка скользила по тарелке, но Севен не чувствовал ни тёплой воды, ни привычного спокойствия от мытья. Внутри росла тихая, щемящая тревога. "Сколько он так сможет? Сколько ещё будет боятся оставатся наедине с собой без других людей ?" Закончив, он поставил посуду на сушилку — и замер на секунду, закрыв глаза. Выдохнул. Сердце билось ровно, но с каким-то тяжёлым, тревожным оттенком. Потом обернулся к Эллиоту. Тут же заметил, как тот отвёл взгляд — слишком резко, слишком поспешно. Похоже, он всё это время смотрел на него. От этой мысли по спине пробежал холодок, но не отвращение — нет. Только острая, почти болезненная жалость. Севен вдруг отчётливо понял: Эллиот не просто не хочет оставаться один. Он боится этого так сильно, что даже не может смотреть в сторону, когда кто-то рядом. Выдохнув ещё раз — глубже, чтобы успокоиться и не выдать дрожь в голосе, — Севен направился к нему. Подошёл ближе, чем обычно. Остановился. На секунду задержал взгляд — не строгий, не вопросительный, а какой-то… свой. Тёплый. И тихо, почти шёпотом, спросил: — Ну что, пошли? — В его голосе не было ни спешки, ни раздражения. Только мягкая, усталая забота. Словно он говорил: «Не волнуйся . Я не оставлю тебя ». Едва Севен заговорил, как доставщик вскочил — будто его пружиной подбросило. Он уже был готов идти, даже не успев толком сесть. Но выглядел… странно. Встревоженно. Казалось, каждое слово и действие хакера оставляло на нём невидимые, но болезненные царапины , вызывавшие лишь тревогу . Севен считал это мгновенно — так слепой считывает шероховатости пальцами. — Да, конечно, пошли, — бросил он через плечо, даже не обернувшись. И рванул в гостиную. Но у самого порога вдруг врезал по полу пятками, развернулся и впился взглядом в 007н7: мол, ты идёшь или мне тебя на себе тащить? Севен выдохнул. Глубоко, с хрипотцой — как человек, который уже ощутил на загривке тяжесть всей ответственности за этого придурка. И всё же шагнул следом. Через секунду они уже рухнули на диван. Севен тут же скрючился — без всякой театральности, по-настоящему больно — и молча, с каким-то злым отчаянием провёл ладонью по пояснице. Будто пытался вправить себе позвонки голыми руками. — Ты чего? Спина? — Ну, бывает, — процедил Севен сквозь зубы. — Чёртов мотрас. Пружины там будто пьяный сварщик ставил. Хочешь честно? От них так спину ломит — хоть волком вой, хоть вешайся на ближайшем турнике. Чесслово. Во взгляде Эллиота тут же вспыхнули тревога и жалость. Он слишком хорошо знал, каково это — когда спина ноет так, что легче описать эту боль словами, чем терпеть её, пока она сама не пройдёт. Он помнил эти бессонные ночи: мерзкое, тянущее ощущение, от которого хочется выть в подушку, чтобы никто не слышал. Недолго думая (а точнее, позволив одной странной, почти нелепой мысли сформироваться в голове), Эллиот нашёл решение. Идея была необычной, даже чудной, но, возможно, именно она могла помочь им обоим. — А может, ты тогда ко мне на диван переберёшься? — предложил он, чуть смущаясь собственной смелости. Его пальцы нервно теребили край собственной футболки. — Чего? — непонимающе переспросил Севен, усиленно пытаясь разобрать услышанное. Ему показалось, что он ослышался. Или у него от боли начались слуховые галлюцинации. — Говорю: может, ты тогда ко мне на диван ляжешь? — повторил Эллиот твёрже, хотя внутри у него всё сжалось в тугой комок. — Всё же, как я понимаю, на диване у тебя спина до этого не болела. — Эм... Ну, не знаю... — Севен тут же отвернул голову, не в силах смотреть на собеседника. Внутри него боролись здравый смысл и неловкость, как два гладиатора на арене. С одной стороны, логика подсказывала: так будет действительно лучше. Ведь он и сам знает ,бчто на диване у него все нормально со спиной . С другой... — Всё же, мне кажется, это как-то странно. — Он запнулся, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. — Да и не волнуйся ты так. Я переживу. Спина болит, ну и ладно, потом пройдёт. — Нет! — тут же возмутился Эллиот, и его голос дрогнул от искренней паники. Он даже привстал с места. — Ты хочешь потом вообще без спины остаться? Или ходить скрюченным, как столетний дед? — Он и сам понимал, что предложение звучало более чем сомнительно, но другого выхода не видел. Это был лучший вариант для них обоих. — Тише ты! — Севен попытался успокоить его жестом, чувствуя, как стыд обжигает горло. — Я понимаю твою заботу, правда... Но всё же... — Он лихорадочно искал слова, чтобы выкрутиться. Главная причина отказа была вовсе не в боли. Ему было невыносимо стыдно перед Эллиотом. Стыдно за свои прошлые слова и действия, за то, что это он его обратил, за ту пугающую, острую близость, которая вдруг возникла между ними. Лежать с ним на одном диване казалось чем-то непозволительным, слишком интимным, что ли. Словно признаться в чём-то, для чего у него пока не хватало смелости. — Я просто хочу сказать... Но договорить он не успел. В кармане завибрировал телефон — резко, настойчиво, как удар тока. Он рывком схватил телефон и впился взглядом в экран. На нём высветился знакомый человек : Теламон. Тот снова рассыпался в извинениях за прошлый случай, а заодно напомнил о том , от чего у Севена свело зубы: Эллиоту надо пить его кровь. Не забыл Теламон и о нём самом — велел регулярно отписываться о состоянии доставщика. А в конце он добавил : «Я заберу вас обоих, когда Эллиот полностью обратится. Вам нужно будет съездить в тот бар и встретиться с кое-кем». — Чёрт! — вырвалось у Севена глухо, с надрывом. Он совсем забыл об этом. И, судя по лицу Эллиота, тот тоже выкинул это из головы. Севен шумно выдохнул, провёл рукой по лицу и, безрадостно повернувшись к напарнику, выдавил: — Мы тут это… Кое о чём забыли.