Алым по белому

Тишина и неловкость. Это было то, что сейчас заполняло комнату насквозь — тягучее, липкое, как неудачно сваренный кисель, который никак не желал стекать с ложки. Воздух будто сгустился, стал плотнее, и каждое движение давалось с трудом. Особенно давило это на Севена, который и был причиной этой неловкости из-за своих собственных слов и внезапных действий. Он всё ещё чувствовал тепло на кончиках пальцев — там, где касался щёк Эллиота, — и от этого хотелось провалиться сквозь землю. Ладони будто помнили чужую кожу: мягкую, чуть прохладную, с едва уловимым теплом, которое шло изнутри. И это воспоминание жгло сильнее любого стыда. «Милый... Надо же было такое сказать, идиот», — мысленно ругал он себя, стараясь не смотреть на Эллиота. Взгляд его метался по комнате: то на потолок, то на спинку дивана, то на мирно посапывающее существо в шляпе, — лишь бы не встречаться глазами с тем, кто сейчас сидел рядом и, кажется, тоже не знал, куда себя деть. Неловкая пауза затянулась. Слышно было только, как за окном шуршит ветер да где-то на стине тикают часы. Немного переварив произошедшее, Севен наконец поднялся с дивана, расправил плечи и бросил короткий взгляд на Эллиота. Он старался, чтобы голос звучал как можно обыденнее — ровно, буднично, без той дрожи, что всё ещё пряталась где-то в груди. — Так, ладно. Надо бы Теламону сообщить о том, что твои глаза и зубы вернулись в норму, — проговорил он, вопросительно посмотрев на Эллиота и чуть приподняв бровь. После их вчерашнего душевного разговора Севен знал: Эллиот из-за вечной тревоги не любит оставаться один. Так что этим взглядом он как бы предлагал: «Пойдёшь со мной?» Эллиот понял намёк мгновенно. В его глазах мелькнула благодарность — тёплая, искренняя, которую он даже не пытался скрыть. — Хорошо, — кивнул он, тоже поднимаясь. — А я зайду в ванную, думаю. Хочу полюбоваться на то, что наконец выгляжу как человек. Он усмехнулся собственным словам, но в голосе проскользнула искренняя радость — та самая, которую он пытался спрятать за лёгкой иронией. Севен заметил это, и у него самого на душе стало чуть теплее. Они вышли из зала вместе, но у развилки разошлись: Эллиот свернул в коридор к ванной, а Севен на секунду задержался у кухонной столешницы, чтобы схватить телефон. А затем, не раздумывая, направился следом за Эллиотом — остановился в дверном проёме ванной, прислонившись плечом к косяку. Он не входил внутрь, просто стоял на пороге, наблюдая за Эллиотом через отражение в зеркале. Так было спокойнее. Так он мог быть рядом, но не давить своим присутствием. Эллиот уже стоял перед раковиной, обеими руками опершись о край. Он замер, разглядывая собственное лицо, к которому уже начал привыкать в искажённом, чужом виде — с алыми глазами, с пугающими клыками, с бледной кожей. Но сейчас... сейчас перед ним стоял он. Настоящий. Голубые глаза — яркие, чистые, с той привычной мягкостью, которую он сам почти забыл, — смотрели из зеркала без единой пугающей алой искры. Та самая алая искра, которая всё это время напоминала о том, что он больше не человек, исчезла. Растворилась. Осталась только синева — та, что была с ним с самого детства. Эллиот осторожно провёл пальцами по скуле, по краю глазницы, словно проверяя, не обманывает ли его зеркало. Кожа под пальцами была тёплой, живой, и это ощущение — простое, человеческое — почему-то отозвалось в груди щемящей нежностью. Губы тронула робкая, неуверенная улыбка, которая постепенно переросла в широкую, почти детскую — такую, какую Севен видел почти не видел . — Вернулись... — прошептал Эллиот, и голос его дрогнул. — Наконец-то. Он чуть приоткрыл рот и посмотрел на клыки. Те самые, которые ещё недавно торчали пугающе длинными и острыми, теперь почти не выделялись — всего на пару миллиметров длиннее обычных, едва заметные, словно их и не было. Скоро и они станут совсем незаметными. Совсем как у обычного человека. Он выдохнул — долго, с облегчением, и в этом выдохе растворилась часть той тяжести, что висела на плечах с самого первого дня обращения. Словно камень, который он носил внутри, наконец-то треснул и рассыпался в пыль. А Севен же стоял в дверях и, не сводя глаз с отражения Эллиота в зеркале, начал печатать сообщение Теламону. Пальцы его слегка дрожали — то ли от пережитого волнения, то ли от того, что он всё ещё не мог успокоиться после того, как держал лицо Эллиота в своих ладонях и чувствовал, как бьётся его пульс под подушечками пальцев. Он быстро набрал: «Привет. У Эллиота глаза вернулись в норму и клыки уменьшаются. Всё идёт как надо. А ещё. Спасибо за продукты. Сорян, но у меня пока нет денег, так что я тебе потом отдам после зарплаты.» Отправил и уже хотел убрать телефон, как тот тут же завибрировал — Теламон ответил мгновенно, будто только и ждал этого сообщения. Севен поднял бровь и открыл ответ, чувствуя, как внутри закипает любопытство: «Отлично! Я очень рад это слышать. Глаза — это главный показатель. Теперь думаю, вам остался только один приём, и всё — Эллиот полностью завершит обращение. Передай ему, что я очень рад. И да, не переживай за деньги. Можешь не возвращать, скажем так — компенсация за ту ситуацию. Вы там оба берегите себя. Я переговорю с одним человеком и возможно завтра заеду за вами. Надо будет Эллиота завезти в тот бар и уже наедине с одним моим хорошим знакомым всё обсудить. На этом всё.» Севен перечитал сообщение дважды и хмыкнул. Он перевёл взгляд на отражение Эллиота, который всё ещё стоял перед зеркалом, трогая собственное лицо, словно не веря, что это происходит наяву. Хакер уже собрался сказать что-то лёгкое, какое-нибудь «ну что, налюбовался?», как вдруг в этот момент Севен почувствовал неприятный, резкий спазм в области висков — голова сжалась будто стальными тисками, а следом, без всякого предупреждения, из груди вырвался громкий, оглушительный чих, который разнёсся по всему дому: — А-апчхи! Блин! — выдохнул он, тут же протерев нос тыльной стороной ладони и недовольно фыркнув. И тут же его лицо вытянулось. Внутри всё оборвалось. Он знал этот чих. Знал эту неприятную тяжесть, которая уже начинала разливаться в груди, этот знакомый спазм. Его организм никогда не чихал просто так — за каждым таким «апчхи» следовали дни температуры, ломоты в суставах, бесконечный кашель и общая разбитость, от которой он потом отходил неделями. И сейчас, именно сейчас, когда всё наконец-то начало налаживаться, когда Эллиот почти обратился, когда, можно сказать, остался один рывок — именно сейчас его собственное тело решило подложить свинью. Он мысленно выругался, чувствуя, как внутри нарастает паника. В груди уже защекотало, в висках заныло — первые признаки того, что завтра, а может, и сегодня вечером, он сляжет с температурой. А ему нельзя болеть. Не сейчас. Не тогда, когда Эллиоту надо последний раз принять его кровь, когда впереди разговор с Теламоном, поездка в бар и куча нерешённых дел. — А хули, блин, бляя! — вырвалось у него вслух громче, чем планировалось. Эллиот, наконец оторвавшись от своего отражения, резко обернулся. Сначала он хотел просто сказать обычное «будь здоров» — привычное, почти машинальное, — но, увидев выражение лица Севена, насторожился. Тот выглядел так, будто его только что ударили током: глаза широко раскрыты, пальцы вцепились в телефон так, что побелели костяшки. — А, ты чего, Севен? — спросил Эллиот, делая шаг ближе. — Что-то случилось? Севен замер на мгновение, лихорадочно соображая. Он не мог сказать правду — признаться, что боится заболеть, как ребёнок, что его тело — это вечная бомба замедленного действия, которая срабатывает каждый раз, когда Севен простужается или промокает, а потом после каждого чиха может начаться новая неделя мучений. Это было бы слишком уязвимо. Слишком откровенно для него. Особенно после того раза на кухне и его откровения о Ноли. И он выкрутился. — А! Нет, нет! — тут же начал оправдываться Севен, утыкаясь носом в экран и делая вид, что лихорадочно печатает что-то. — Просто из-за того, что чихнул, я случайно отправил Теламону сообщение из рандомного набора символов. Надо его удалить, пока он не заметил! Он даже не смотрел на дисплей — просто водил пальцем по стеклу, создавая иллюзию срочных действий. На самом деле он никуда ничего не отправлял, экран был пуст, а в голове крутилась единственная мысль: «Только не сейчас, только не сейчас…» Эллиот нахмурился. В голосе Севена звучала слишком быстрая, неестественная речь, он старательно не поднимал глаз, и что-то в его позе казалось не тем — плечи были напряжены, дыхание чуть сбитое, словно после бега. Эллиот чувствовал: он что-то не договаривает. Но давить не стал. Пока. — Ну ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и мягко. — Но если что-то случится — ты скажи. Хорошо? Севен наконец поднял глаза, встретился с ним взглядом, и в этом взгляде мелькнуло что-то благодарное и одновременно виноватое. Но он быстро опустил глаза обратно и выдавил: — Да, да. Хорошо. Обещаю скажу . Он сунул телефон в карман и выпрямился, стараясь унять внутреннюю дрожь. В груди всё ещё саднило, но он заставил себя улыбнуться — криво, натянуто, но хотя бы не панически. — Всё нормально, — добавил он уже спокойнее. — Удалить успел. Повезло, что Теламон не успел посмотреть. Эллиот смотрел на него ещё несколько секунд, но потом кивнул и снова повернулся к зеркалу. Однако теперь он видел в отражении не только себя — он видел Севена, который стоял в дверях, сжав кулаки и часто моргая, будто пытался прогнать что-то, что только он один мог видеть. — А может, пойдём чаю выпьем? Горячего? — спросил Севен, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно, но в нём всё равно проскальзывала едва заметная напряжённая нотка. — А… чего? — удивлённо переспросил Эллиот, переводя взгляд с зеркала на Севена. Предложение было настолько резким и внезапным, что застало его врасплох. — Ты хочешь чая? — Ну да, а почему бы и нет? — тут же, будто более встревоженно, ответил Севен, и в его голосе послышались нотки оправдания. — Так как тебе идея? Он говорил слишком быстро, слишком настойчиво, и в этом чувствовалась какая-то лихорадочная спешка, словно от ответа Эллиота зависело что-то очень важное. Эллиот замялся. Внутри шевельнулось знакомое чувство — что-то было не так. Севен вёл себя странно: сначала этот внезапный чих, потом паника с телефоном, а теперь — ни с того ни с сего чай, да ещё и с такой настойчивостью. Но Эллиот не мог понять, в чём именно дело, и решил пока не дёргаться. — Эм... Ну ладно, давай, — неуверенно ответил он. — Раз уж ты так хочешь, то я не против. После этих слов Севен благодарно улыбнулся — благодарно и чуть виновато одновременно, словно Эллиот только что согласился на что-то очень важное. Он дождался, пока Эллиот выйдет из ванной, и они вместе отправились на кухню. Эллиот уже хотел было предложить Севену сесть — ведь стул был всего один, а сам он уже привык стоять, — но Севен даже слушать не стал. Он лишь отмахнулся и сразу же направился к чайнику, оставляя единственное сидячее место Эллиоту. Тот, помедлив пару секунд, всё же принял это предложение и уселся на стул, с недоумением наблюдая за хакером, который носился по кухне с видом человека, опаздывающего на поезд. Севен и правда казался одержимым. Он метался от стола к плите: поставил чайник, достал из шкафа две кружки, нашёл пачку чая, высыпал заварку, зачем-то переставил сахарницу с одного места на другое. Каждое его движение было резким, излишне быстрым, словно он пытался обогнать самого себя. На самом деле он не мог себе позволить заболеть прямо сейчас. Он уже чувствовал, как противная слабость начинает разливаться по телу, как ломит суставы, а в горле появляется знакомое саднение. Нужно было действовать быстро — горячий чай, тепло, и, может быть, он успеет перехватить болезнь на старте, не дать ей разгуляться. Поэтому, дождавшись, когда чайник наконец закипел и выключился с тихим щелчком, Севен быстрым, но достаточно ловким движением разлил кипяток по кружкам. Пар поднялся к потолку, наполняя кухню горьковатым ароматом заварки. Эллиот только начал размеренно размешивать сахар в своей кружке — медленно, с привычной задумчивостью, — как Севен уже сделал пару помешиваний, шумно вдохнул пар и тут же приложился к кружке, начиная пить чай с такой жадностью, будто от этого зависела его жизнь. Он пил быстро, почти не обжигаясь, делал большие глотки, и лишь иногда замирал на секунду, прикрывая глаза, чтобы перевести дыхание. Эллиот замер с ложкой в руке и скептически, настороженно покосился на него. Он переводил взгляд с кружки Севена на его раскрасневшееся лицо, на то, как дрожат его пальцы, сжимающие горячий фарфор, — и не мог понять, что происходит. Что-то здесь явно было не так. Но Севен не смотрел на него. Он просто пил чай и старался не думать о том, как сильно хочется провалиться в сон прямо сейчас. Так через некоторое время их чайный перерыв закончился. Эллиот успел выпить две кружки и сжевать пару печенек из числа тех, что притащил им Теламон, — хрустящих, с шоколадной крошкой, которые так приятно таяли во рту. Севен же, к большому удивлению Эллиота, умудрился вточить сразу четыре кружки горячего чая, и, возможно, начал бы и пятую, да вот переизбыток воды в организме дал о себе знать — слишком много жидкости для одного человека, даже если он пытается согреться изнутри. Но что удивило Эллиота больше всего — Севен, который обычно был тем ещё сладкоежкой, не взял ни одной печеньки. Ни одной! Он просто пил чай, кружку за кружкой, с какой-то лихорадочной сосредоточенностью, будто пытался залить огонь внутри себя. И вот когда Севен допил четвёртую кружку и поставил её на стол с глухим стуком, Эллиот наконец осмелился спросить: — Севен. Всё точно нормально? — В его голосе читалось волнение и тревога от происходящего. — Просто ты… — Да, да, всё нормально, — тут же заговорил Севен, чуть перебивая его. Слишком быстро, слишком настойчиво. — Просто я очень люблю чай. Хе-хе! Он говорил это с натянутой улыбкой, которая не дотягивалась до глаз. Эллиот заметил, но ничего не сказал. — И прости, мне надо в ванную сходить, — добавил Севен, уже поднимаясь. — Ты если закончил — иди в зал. Я потом приберусь. И прежде чем Эллиот успел возразить, Севен быстро скрылся в коридоре, оставляя его одного с роем вопросов и недопониманием. Эллиот недовольно выдохнул, провёл ладонью по лицу, а затем посмотрел на стол. Пара кружек, крошки от печенья, сахарница, сдвинутая на край. Решив не оставлять это всё на Севена , который ,честно говоря, выглядит не очень , он сам взялся за уборку: сполоснул и убрал чашки, убрал печенье в шкафчик, протёр стол влажной тряпкой. Движения его были спокойными, почти автоматическими, но мысли всё ещё лихорадочно крутились вокруг странного поведения Севена. Закончив с кухней, он отправился в зал, устало опустился на диван и бездумно уставился на стол, на котором покоилась шляпа — а на ней, свернувшись калачиком, посапывало маленькое существо, которое Эллиот про себя уже называл «реальным хозяином» этой шляпы , а возможно и дома . Существо даже во сне довольно шевелило лапками, и этот вид немного отвлёк его от тревожных мыслей. Но тишина длилась недолго. Эллиот услышал шаги сзади и обернулся. Севен уже вернулся из ванной и теперь наспех копался в платяном шкафу, стоя к нему спиной. И тут Эллиот замер. На Севене не было майки. Он стоял босиком на полу, чуть ссутулившись, и ворошил вещи на полке, а его обнажённая спина — с чёткими линиями лопаток, с тёмной родинкой чуть ниже плеча — была хорошо видна в утреннем свете, пробивающемся из окна. Эллиот застыл с приоткрытым ртом, и его взгляд сам собой приклеился к этой картине. Он засмотрелся — против воли, против всякой логики, просто не в силах отвести глаза. В груди что-то ёкнуло, и он почувствовал, как к щекам приливает тепло. — Ты мог бы и не убираться на кухне, — наспех проронил Севен, уже найдя то, что искал: тёплый мягкий свитер. — Но спасибо. Он быстро начал натягивать его через голову, убирая от взгляда свою спину, и Эллиот наконец-то смог выдохнуть. — А… зачем ты переодеваешь верх? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё гулял лёгкий разброд. — Да после чая вспотел сильно, вот решил переодеться и закинуть ту майку в стирку, — ответил Севен, уже окончательно натянув свитер и поправляя воротник. — Да и мне немного прохладно стало, так что решил потеплее одеться. Он говорил это буднично, стараясь не встречаться взглядом с Эллиотом, и тот заметил — Севен выглядел бледнее, чем обычно, а под глазами залегли едва заметные тени. Может, ему и правда было холодно. Или это было что-то другое. Эллиот промолчал, но в голове засела мысль: «Он скрывает, что мне похоже не здороваться . Но зачем ?» Севен быстро направился к дивану и уселся рядом, стараясь держаться как можно более обычно, хотя каждое движение давалось ему с трудом. Эллиот уже открыл рот, чтобы сказать что-то, но хакер, будто предчувствуя это, тут же перевёл тему: — О, слушай! А ты слышал про новый сериальчик? Там, вроде, какая-то паранормальщина и всё подобное, — замахал руками Севен, пытаясь придать голосу заинтересованность. — Может, раз нам заняться нечем, посмотрим? А, ещё совсем забыл сказать. Там Теламон передал, что рад за тебя и сказал, что нам остался один приём крови. Так же он сказал, что возможно завтра заедет за нами — надо будет сьездить в один бар, я там был, чтобы что-то обсудить с его близким знакомым. Наверное, это насчёт того, что тебе надо будет куда-то с ними поехать для твоей безопасности. Севен продолжал что-то тараторить себе под нос, отводя разговор от главного, от вопроса, который так и повис в воздухе. Но в его голосе чувствовалась странная хрипота, а сам он периодически закашливался, прикрывая рот ладонью, и каждый раз поспешно добавлял, что просто подавился слюной. Но его лицо становилось всё болезненнее — бледная кожа, лихорадочный румянец на щеках, тени под глазами, которые становились глубже с каждой минутой. Эллиот несколько раз пытался его перебить, задать вопрос, который вертелся на языке, но Севен словно не замечал этого — он говорил и говорил, всё быстрее и сбивчивее, пока в какой-то момент не остановился, бросил взгляд на часы и вдруг замолчал. Время было уже около обеда. — Прости, я что-то заговорился, — проговорил Севен, поднимаясь. — Уже, как бы, обед. Я тут очень приготовить хотел что-нибудь, так что пошли. Я сегодня на обед что-нибудь приготовлю. Кхм-кхм! — он снова закашлялся, уже не пытаясь скрыть это. И тут же, чуть покачиваясь, отправился на кухню, оставляя Эллиота в растерянности и нарастающей панике. Эллиот несколько секунд сидел неподвижно, глядя в спину Севена, который, дойдя до кухни, кое-как опёрся о стол и снова закашлялся — на этот раз уже не сдерживаясь. Кашель вырывался из груди глухими, надрывными толчками, и как бы Севен ни старался, остановить его не получалось. Горло чертовски болело, сопли текли ручьём, в висках пульсировала боль, тело наполнила слабость, а голова кружилась так, что мир вокруг начинал плыть. Но Севен не мог позволить себе эту слабость. Ему ещё нужно будет вечером дать Эллиоту свою кровь, а потом проследить, чтобы с ним всё было хорошо. Он не мог подвести. Не сейчас. Эллиот же, сидя на диване в полном непонимании, на мгновение застыл, а потом вскочил. Ему надоело ждать. Надоело видеть, как Севен скрывает , что ему плохо , как отмахивается от него и прячет глаза. Он устал быть тем, кто просто сидит и гадает. Теперь он хотел ответов. Уже полный решимости, он направился на кухню, намереваясь наконец распросить Севена обо всём, — и замер в дверях. Севен стоял, с трудом удерживаясь на ногах, опёршись обеими руками о столешницу. Его плечи мелко дрожали, голова была опущена, и казалось, он просто пытается пережить этот приступ. Но в следующее мгновение его ноги подкосились, и он начал падать. В глазах у него потемнело — он не успел ничего ни сказать, ни сделать, ни даже понять, что происходит. Тело просто перестало слушаться. Эллиот среагировал мгновенно. Он рванул вперёд и подхватил Севена в последний момент, едва удержав его на весу, чувствуя, как тяжело навалилось на него почти бессознательное тело. Он быстро заглянул в лицо Севена — и сердце сжалось от увиденного: бледное, до синевы, с неестественно алыми, горящими щеками. Он дотронулся до лба — и отдёрнул руку, обжигаясь о чужую, сухую, невыносимо горячую кожу. Жар. Эллиот, не раздумывая, дотащил Севена до дивана и осторожно уложил, стараясь не причинить лишней боли. Затем бросился за аптечкой, руки тряслись так, что он с трудом открыл замок, ища глазами градусник. Найдя его, он дрожащими пальцами приложил прибор к виску Севена и замер, глядя на тающий столбик. Когда цифра остановилась, у Эллиота перехватило дыхание. 39,8. Он прикрыл рот ладонью, в шоке глядя на показания. Потом перевёл взгляд на Севена — тот лежал на диване, беспомощно раскинув руки, и что-то бормотал в бреду, периодически кашляя, не открывая глаз. В этот момент Эллиот понял: это то, что Севен скрывал. То, от чего он убегал. То, что пытался заглушить четырьмя кружками чая. Он сжал зубы и тряхнул головой, прогоняя панику. — Я здесь, — сказал он тихо, но твёрдо, обращаясь к Севену, который его уже не слышал. — Я помогу. И принялся действовать. Эллиот в два счёта укрыл Севена одеялом — стащил с кресла плед, расправил и накрыл с головой, оставляя только лицо. Руки его дрожали, но он старался двигаться быстро и точно. Севен что-то невнятно промямлил — в горле у него клокотало, слова тонули в кашле, — но глаз так и не открыл. Его лицо было неестественно бледным, только на щеках алели два горячих пятна, а лоб блестел от испарины. Каждое дыхание давалось ему с трудом — грудь поднималась рывками, судорожно, словно он пытался вдохнуть сквозь вату. Эллиот сжал зубы и рванул на кухню. Там он намочил полотенце ледяной водой, отжал так, что побелели костяшки, и, вернувшись, приложил холодный компресс к горячему, пылающему лбу Севена. Тот дёрнулся — рефлекторно, словно от удара, — и тихо застонал, но глаза так и не открылись. Только пальцы слабо сжались в кулак, а потом разжались, бессильно упав на плед. — Я сейчас, — прошептал Эллиот, скорее для себя, чем для Севена. — Держись. Он бросил взгляд на стол — там, где он оставил градусник, рядом с раскрытой аптечкой, из которой только что доставал его. Жаропонижающих в ней не оказалось. Только бинты, пластыри, зелёнка, обезболивающие — всё, что нужно для ран и ушибов, но не для температуры. Эллиот на мгновение замер, разглядывая содержимое, и вдруг вспомнил: в холодильнике Севена, на нижней полке, он видел какой-то странный контейнер. Тогда он подумал, что это еда, но сейчас эта мысль ударила в голову яркой искрой. Он рванул к холодильнику, распахнул дверцу и опустился на корточки, заглядывая в самый низ. Там, за банкой солений и пакетом молока, стоял объёмный пластиковый бокс с плотно защёлкнутой крышкой. Сквозь полупрозрачные стенки проступали очертания блистеров и коробочек — слишком много для случайного набора. Эллиот вытащил его, открыл, и на него пахнуло привычным аптечным запахом — лекарства, расфасованные по отсекам: жаропонижающие, противовирусные, спрей для горла, капли от кашля, даже пачка антибиотиков с рецептом. Всё аккуратно, по полочкам, словно Севен годами собирал эту мини-аптечку для себя — на случай, когда организм решает устроить бунт. У Эллиота на миг сжалось сердце. Он готовился к этому. Знал, что может заболеть. И держал всё под рукой, чтобы никого не беспокоить. Но сейчас он не мог помочь себе сам. Эллиот схватил блистер с жаропонижающим, вытащил таблетку, зажал её в пальцах и бегом вернулся в зал. Севен лежал всё так же неподвижно, только его руки иногда вздрагивали — мелко, судорожно, будто он видел что-то тревожное в своём лихорадочном сне. Эллиот сел на край дивана, подхватил Севена за плечи и приподнял, прислонив к своей груди. Голова Севена безвольно откинулась назад, дыхание стало ещё тяжелее, а из горла вырвался хриплый, надрывный кашель. — Севен, глотай, — сказал Эллиот, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Пожалуйста, глотай. Он вложил таблетку между горячих, сухих губ Севена, поднёс стакан с водой и аккуратно влил немного в уголок рта. Севен судорожно сглотнул, чуть не поперхнулся, но проглотил. Ещё несколько секунд он просто дышал — шумно, с присвистом, — а потом его тело как-то обмякло, и он снова провалился в беспамятство. Эллиот медленно опустил его на подушку, поправил плед, снова приложил ладонь ко лбу. Жар всё ещё был сильным, но, кажется, чуть-чуть спадал. Или это только казалось от усталости. Он откинулся на пол рядом с диваном, прислонился спиной к деревянной ножке и вытянул ноги. В комнате было тихо, только хриплое дыхание Севена и редкое поскрипывание половиц под порывами ветра. Эллиот смотрел на его лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, — и не мог отвести взгляд. — Ты же говорил, что всё хорошо, — прошептал он, и голос его предательски дрогнул. — Ты говорил, что просто любишь чай. А сам… Придурок. Он замолчал, сглотнул подступивший к горлу ком и накрыл ладонью руку Севена, лежавшую поверх пледа. Пальцы Севена были горячими, чуть влажными, и Эллиот сжал их осторожно, стараясь передать хоть немного своего спокойствия. — Я здесь, — сказал он тихо. — Слышишь? Я никуда не уйду. Он сидел так, глядя на спящего Севена, слушая его тяжёлое дыхание, и ждал. Ждал, когда лекарство начнёт действовать. Ждал, когда Севен откроет глаза и снова скажет что-нибудь колкое или просто улыбнётся. А пока он просто был рядом. И, кажется, это было самое правильное, что он мог сделать. И вот, когда наконец смогла отпустить липкая, тревожная пауза, Эллиот заставил себя подняться. Ноги затекли от долгого сидения на полу, но он не обратил на это внимания. Быстро проверил лоб Севена — полотенце, которое он оставил, успело высохнуть под невыносимым жаром, и Эллиот, сжав зубы, сорвал его и отправился на кухню. Там он снова намочил ткань ледяной водой, отжал до хруста и, уже на ходу подхватив контейнер с таблетками и захватив чистую ложку, вернулся обратно. Он аккуратно уложил свежий компресс на пылающий лоб Севена — тот чуть дрогнул, но даже не открыл глаз, только что-то невнятно пробормотал, и Эллиот сжал губы, прогоняя нарастающую тревогу. Затем он приподнял голову Севена, повернул её к свету, и, осторожно приоткрыв ему рот ложкой, заглянул в горло. То, что он увидел, заставило его сердце глухо ухнуть в груди. Горло было красным — алым, воспалённым, с явными следами отека. Каждый вдох Севена, наверное, отдавался острой болью, но он молчал, потому что даже говорить уже не мог. Эллиот выдохнул — с горечью, с усталостью, с чувством собственного бессилия, — и снова нырнул в контейнер, лихорадочно перебирая коробочки и флаконы. На глаза попались сразу два сиропа — от кашля и для горла. Он выбрал тот, что казался более подходящим, налил в ложку и, приподняв Севена за плечи, влил тёмную вязкую жидкость ему в рот. Эффект оказался мгновенным. Севен, даже в беспамятстве, поморщился так, будто его заставили выпить что-то чудовищное, и закашлялся — хрипло, надрывно, сотрясаясь всем телом. Он попытался выплюнуть отвратительное лекарство, рефлекторно мотнув головой, но Эллиот не позволил — крепко, но бережно придержал его за подбородок и тихо, но настойчиво проговорил: — Нет. Пей. Надо. Севен судорожно сглотнул, и от этого его глаза на миг приоткрылись. В них мелькнуло что-то мутное, непонимающее, но тут же они снова закрылись, и он провалился обратно в лихорадочный сон, оставляя Эллиота наедине с собственным сердцем, которое колотилось где-то в горле. — Хорошо, — выдохнул Эллиот, укладывая его обратно на подушку. — Всё хорошо. Он уже хотел отставить ложку в сторону, как вдруг услышал странный звук — низкое, настойчивое гудение, доносившееся из кармана штанов Севена. Телефон. Эллиот чуть приподнял покрывало, осторожно извлёк устройство и увидел на экране знакомый номер — Теламон. На мгновение он замер, колеблясь, но потом принял решение. Провёл пальцем по экрану и поднёс трубку к уху, прежде чем на том конце успели выговорить и слова: — Алло? — О, Эллиот, это ты, — раздался голос Теламона, и в нём слышалась лёгкая растерянность. — А где Севен? Хотя ладно, думаю, он тебе передал, что тебе остался один приём крови. Попрошу с этим поспешить — я смог связаться с одним знакомым, и он сможет завтра с нами встретиться. — Мы не сможем, — перебил Эллиот, и голос его прозвучал жёстче, чем он ожидал. — Чего? — Теламон явно опешил. — Что-то случилось? — Да. У Севена сильный жар. И под сильным я говорю, что температура уже под сорок. На том конце повисла тяжёлая пауза. Когда Теламон заговорил снова, голос его стал серьёзнее. — Ох, чёрт. Это очень плохо. Но Эллиот, я понимаю всё, но, может быть, ты всё же выпьешь его кровь потом? Я знаю, как это звучит, но… — Нет! — выпалил Эллиот, чувствуя, как в груди закипает ярость — глухая, горячая, отчаянная. — Эллиот, я понимаю, но это задержит нас, а это может повлиять на твою безопасность, и… — Я сказал — нет! — перебил он, уже почти крича, и голос его дрогнул. — Я не собираюсь пить его кровь, когда он, во‑первых, без сознания, а во‑вторых, в таком состоянии! А вдруг это сделает только хуже? Я не рискну! — Но Эллиот… Эллиот не дослушал. Он просто нажал отбой, сунул телефон в карман и опустился на пол рядом с диваном, чувствуя, как дрожат руки. Внутри всё кипело — от злости, от страха, от бессилия, от того, что кто-то посмел просить его сделать это сейчас, когда Севен лежит почти бездыханный. Он перевёл взгляд на спящего Севена, на его бледное лицо, на чуть приоткрытые губы, на прилипшую к вискам влажную прядь волос. В горле застрял ком, и Эллиот сглотнул его с трудом. — Я не буду тебя трогать, — прошептал он, и слова прозвучали как клятва. — Ты только держись. Пожалуйста. Только держись. Он взял горячую, чуть влажную ладонь Севена в свои и сжал — мягко, но крепко, так, чтобы тот чувствовал, что он не один. И сидел так, слушая его тяжёлое, прерывистое дыхание, и ждал. Ждал, когда лекарство начнёт действовать. Ждал, когда температура начнёт падать. Ждал, когда Севен снова откроет глаза. А пока он просто был рядом. И этого было достаточно. И вот за окном начало темнеть — серые сумерки медленно сгущались, заливая комнату мягким, приглушённым светом, а Севен наконец начал приходить в себя. Это случилось не сразу — сначала дрогнули пальцы, чуть заметно дёрнулась рука, потом веки дрогнули, и он с трудом, через силу, приоткрыл глаза. Взгляд его устремился в потолок, но перед глазами всё плыло — расплывчатые пятна света, размытые очертания комнаты. Это было скорее от отсутствия очков, которые, по-видимому, снял Эллиот, пока он был без сознания. Севен приподнялся на локтях, чувствуя, как голова всё ещё идёт кругом, и тут же ощутил, как что-то лёгкое, почти невесомое, сползло с его груди вниз. Он посмотрел и увидел маленькое существо — то самое, со шляпы, — которое, кое-как закрепившись на лапках, уже карабкалось вверх по его свитеу. Оно быстро добралось до груди, замерло на мгновение, а потом с огромной радостью замахало своими крошечными лапками, явно приветствуя проснувшегося хозяина. Похоже, оно почувствовало, что что-то не так, — и в помощь Эллиоту решило само приглядывать за Севеном. Или просто соскучилось. Севен, глядя на это мелкое чудо, чуть улыбнулся — слабо, но искренне. Он даже хотел протянуть руку, чтобы погладить его, но в следующее мгновение услышал звонкий удар — что-то упало на пол. Это была ложка, выскользнувшая из рук Эллиота, который только что вернулся с кухни и застыл в дверном проёме, глядя на Севена расширенными глазами. — Оу… — выдохнул Севен, и голос его прозвучал хрипло, срываясь. — Я, по-видимому, отключился, да? Прости, Эллиот… Он не успел договорить. — Придурок чёртов! — выкрикнул Эллиот, и в голосе его звенела такая смесь ярости, страха и облегчения, что Севен на миг растерялся. Эллиот кинулся к дивану — стремительно, не разбирая дороги. Маленькое существо только и успело переползти на плечо Севена, прижимаясь к его шее, прежде чем Эллиот своей тушей буквально врезался в хакера, чуть ли не сбив его с дивана. Он вжался в Севена так, будто хотел стать частью его, спрятаться в нём или, наоборот, защитить от всего мира. Руки его дрожали, сжимая плечи Севена с такой силой, что тот на миг даже забыл о боли в горле. — Я… я так за тебя перепугался, — выдохнул Эллиот, и в голосе его проскользнула та самая уязвимость, которую он так старательно прятал. — Ты просто упал, а потом… Я не знал, что делать… — Прости, Эллиот, я… Кх-кх! — Севен попытался ответить, но горло снова свело сухим, надрывным кашлем. Он откашлялся, прикрывая рот ладонью, но Эллиот уже отстранился, и в глазах его блестели слёзы — невыплаканные, но готовые пролиться в любую секунду. — Что ты, что! — крикнул Эллиот, встряхнув Севена за плечи, и в голосе его звучала отчаянная, почти болезненная мольба. — Почему?! Почему ты мне не сказал, что плохо себя чувствуешь?! Почему не сказал, а только скрывал, заговаривая мне зубы?! Он замолчал на мгновение, шумно втягивая воздух, и Севен увидел, как по его щеке скатилась первая слеза. Эллиот быстро смахнул её, стараясь не смотреть в глаза, но рука его дрожала, а голос срывался на шёпот: — Я думал, ты умираешь. Я правда думал, что ты умираешь. А ты просто пил чай и улыбался. Севен смотрел на него — на этого человека, который дрожал от страха, который кричал на него, который плакал и злился, — и чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. Он хотел сказать что-то лёгкое, отшутиться, как делал всегда, но не мог. Слова вязли в горле. — Прости, — выдохнул он наконец тихо, почти беззвучно. — Я просто не хотел, чтобы ты волновался… Я думал, справлюсь… — Идиот! — выдохнул Эллиот, опуская голову ему на плечо, и голос его дрогнул. — Ты идиот, Севен. Самый большой идиот, которого я знаю. Маленькое существо, которое всё это время сидело на плече Севена, перебирая лапками его волосы, тихо пискнуло, словно соглашаясь. Севен слабо усмехнулся и поднял руку, чтобы коснуться головы Эллиота — провести пальцами по его волосам, зарыться в них, почувствовать, что он рядом, что всё кончилось. — Я жив, — сказал он тихо, и голос его звучал нарочито легко, почти беззаботно. — Всё хорошо. Я просто… чуть перегрелся. Он даже попытался улыбнуться — той самой своей кривой улыбкой, которую обычно использовал, чтобы замять неловкость. Но Эллиот не купился. Он резко поднял голову, и в глазах его больше не было слёз. В них полыхала ярость — горячая, глухая, почти осязаемая. — Чуть перегрелся? — переспросил он, и голос его стал тихим, но от этой тишины по спине Севена пробежали мурашки. — Чуть перегрелся, Севен? Он вскочил на ноги, и Севен почувствовал, как его плечи освободились от чужой хватки, но в следующую секунду Эллиот навис над ним, сверля его взглядом. — Ты упал в обморок, — сказал он, и каждое слово отдавалось глухим ударом. — Ты лежал без сознания. У тебя температура под сорок. Я сам мерил. Я сам видел. А ты говоришь мне — «чуть перегрелся»?! Севен попытался отмахнуться, выставив перед собой руку — расслабленно, как будто это был просто неловкий жест: — Да ладно, Эллиот, успокойся. Всё нормально, я уже пришёл в себя. Бывает, просто переутомился. Ты слишком драматизируешь. — Я драматизирую?! — взорвался Эллиот, и голос его сорвался на крик. — Я драматизирую?! Ты только что валялся в отключке, я подхватил тебя на руках, когда ты падал, я чуть с ума не сошёл, пока сидел и ждал, пока ты очнёшься! А ты — «всё нормально»?! Он заметался по комнате, сжав кулаки, потом резко развернулся и ткнул пальцем в сторону Севена: — Нет, Севен! Не надо мне тут улыбаться и делать вид, что это просто какая-то мелочь! Ты болен. Ты серьёзно болен, я видел твой кашель, твою бледность, этот дурацкий жар! Но нет, ты вместо того, чтобы сказать мне, просто заливал это чаем и заговаривал мне зубы про какие-то сериалы! Маленькое существо, испугавшись крика, пискнуло и юркнуло с плеча Севена куда-то под подушку, сверкнув только лапками. Севен попытался приподняться, но голова закружилась, и он вынужден был опуститься обратно. — Эллиот, послушай… — Нет, это ты послушай! — рявкнул Эллиот, подходя к дивану и нависая над ним. — Ты не имеешь права так со мной поступать. Не имеешь права прятать от меня такое! Ты думаешь, я не замечу? Что я такой дурак, который поверит в твоё «просто чай люблю»? Да я почти сразу понял, что ты что-то скрываешь! Но я не хотел давить, потому что думал, ты сам скажешь! А ты… ты просто ждал, пока свалишься! Он замолчал на секунду, чтобы перевести дыхание, и Севен увидел, как дрожат его руки. — И после всего этого ты сидишь и говоришь мне — «чуть перегрелся»? — Эллиот засмеялся — нервно, горько. — Ты считаешь меня настолько глупым? Севен сглотнул. Он хотел сказать что-то привычное — «да ладно, успокойся», «всё же хорошо, я жив», — но слова застряли в горле. Он видел, как дрожит Эллиот, как он сжимает кулаки, как в глазах его плещется что-то разрушительное, почти безумное. — Я… я не хотел тебя пугать, — выдавил Севен, опуская взгляд. — А я не хотел, чтобы ты умирал у меня на руках! — выкрикнул Эллиот, и голос его сорвался на хрип. — Но мы не всегда получаем то, что хотим, верно?! Он резко отвернулся и упёрся ладонями в стену, тяжело дыша. В комнате повисла тишина — только хриплое дыхание Эллиота и шум ветра за окном. Севен смотрел на его спину, на то, как напряжены плечи, и чувствовал внутри пустоту. И стыд. И что-то ещё — тёплое, но колючее, отчего хотелось одновременно провалиться сквозь землю и обнять этого человека, который сейчас дрожал от злости и страха за него. — Ты прав, — сказал Севен тихо, почти шёпотом. — Я дурак. Я должен был сказать. Прости. Эллиот не обернулся. Он просто стоял и смотрел в стену, и Севен видел, как он пытается выровнять дыхание. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Эллиот заговорил снова — уже тише, но всё ещё с металлическими нотками в голосе: — Ты обещал мне, что будешь говорить, если что-то случится. А потом нарушил это обещание через пять минут. Он медленно повернулся и посмотрел на Севена — устало, с какой-то горестной обречённостью. — И скажи , как мне теперь тебе верить? Севен замер, и внутри у него что-то оборвалось. Он хотел сказать что-то, но не смог. Только смотрел на Эллиота, который стоял перед ним, разбитый и злой, и понимал, что сам виноват во всём. — Я… я прости , — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Я правда... Правда так больше не буду . Только прости и не смотри на меня так... Эллиот ничего не ответил. Он просто прошёл к дивану и сел рядом — на самый край, не касаясь Севена. Положил ладони на колени и уставился в пол. — Я... я пойду доготовлю суп и поставлю чайник, — сказал он глухо. — А ты ложись. И не смей вставать, пока я не скажу. — Н..но! Но он не договорил . Эллиот окинул его взглядом полным боли и ещё не утихшей ярости . И хакер лишь тихо опустил голову , давая понять , что понял его . Эллиот же поднялся и направился к кухне, не оборачиваясь больше . Севен смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди пульсирует боль — от болезни, от стыда, от осознания того, как сильно он подвёл человека, который стал ему дороже всех. И в тот момент, когда он остался один, Севен откинулся назад, запрокинул голову и закрыл лицо руками, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и злости на самого себя. Каждое слово Эллиота всё ещё звенело в ушах, и он мысленно проклинал себя — за тупое упрямство, за идиотское желание казаться сильным, за то, что не сказал правду. Как можно быть таким придурком и так подвести Эллиота? Чёрт, какой же он тупой. Он ведь знал, что Эллиот переживает, что тот боится за него, и всё равно предпочёл скрывать свою слабость, делая вид, что всё в порядке. В какой-то момент он заметил, как маленькое существо, выползшее из-под подушки, уселось на краю дивана и смотрело на него с явным укором. Оно было маленьким, но умным — и хотя не слишком любило незваного гостя в лице Эллиота, сейчас явно было на его стороне. Его глазки-бусинки сверкали недовольством, словно оно говорило: «Я же знал, что ты дурак, но чтобы настолько…» Севен устало выдохнул, отвернулся и пробормотал, обращаясь скорее к себе, чем к существу: — Я знаю… А на кухне Эллиот стоял у плиты перед кастрюлькой, в которой уже закипал куриный бульон. Он сам нарезал морковь, картошку и лук — когда Севен лежал без сознания, он не мог просто сидеть сложа руки. Руки двигались сами собой: очищал, резал, бросал в кипящую воду, добавлял специи и тихо бормотал что-то под нос, стараясь не думать о том, что происходит в зале. Это помогало — ритмичные движения, аромат, поднимающийся над кастрюлей, немного успокаивали. Теперь суп томился на медленном огне, и Эллиот медленно помешивал его ложкой, погружённый в свои мысли. Пар поднимался к потолку, наполняя кухню теплом, но он почти не замечал этого. Его бесило и выводило из себя отношение Севена — нет, не к нему, а к себе самому. Он и раньше замечал, что тот не очень-то заботится о себе, но теперь… теперь он видел это воочию. Севен даже не пытался беречь своё здоровье, он просто отмахивался от сигналов собственного тела, пока оно не сдалось окончательно. И почему-то эта мысль отдавалась в душе Эллиота острой, почти физической болью. Но почему? Может быть, он просто чувствует долг перед Севеном и ему не нравится, что тот так небрежен к себе? Или дело в разнице в их отношении? Ведь если подумать, Севен относится к нему — Эллиоту — с такой заботой, с таким вниманием, всегда следит, переживает, старается сделать всё лучшее. А к себе… к себе он даже не прикасается этой заботой. Эллиот выключил плиту и уже хотел быстро разлить суп по тарелкам, но на мгновение замер с поварёшкой в руке. В голову пришла мысль, от которой внутри кольнуло прямо в сердце: он ведь даже не знает, сколько сахара кладёт в чай Севен. Они провели достаточно много времени вместе, пережили столько всего, а он, Эллиот, даже не удосужился запомнить такую простую вещь. Хотя сегодня до этого Севен выпил перед ним четыре кружки чая, и он мог бы просто посчитать… Но не посчитал. Не заметил. Как и многого другого. А что он вообще знает о Севене? Наверное, лишь мелкие детали, которые бросились в глаза случайно. И то он даже не догадался спросить, сколько ложек сахара тот любит. От этой мысли стало горько и обидно — на себя, за свою слепоту. Немного отойдя от размышлений, он решил, что потом обязательно узнает у Севена, сколько тот кладёт сахара, и запомнит. И добавит в следующий раз правильно. А пока он просто насыпал себе, как привык, и закончил с чаем. Схватив две кружки, две тарелки с горячим супом и маленькое блюдце, он быстрым шагом вернулся в зал. На мгновение задержал взгляд на Севене, который лежал, отвернувшись к стене, и старательно делал вид, что спит — или что ему всё равно. Эллиот ничего не сказал. За несколько мгновений он придвинул столик почти вплотную к дивану, чтобы Севену не пришлось тянуться, и аккуратно расставил всё на столе. Одна тарелка — для Севена, вторая — для себя. И маленькое блюдце для мелкого нечто, которое уже успело выбраться из-под подушки и теперь сидело на краю дивана, настороженно поглядывая на Эллиота. Видимо, оно всё ещё не до конца доверяло этому человеку, который так громко кричал на его хозяина, но при этом явно заботился о нём. Эллиот протянул руку к существу, и то, помедлив мгновение, покорно забралось в его ладонь, а затем оказалось в своём блюдце перед тарелочкой с супом. Оно принюхалось, осторожно отпило немного бульона, а после довольно зачмокало и принялось за трапезу с явным удовольствием. Эллиот же устало опустился на край дивана , обхватив колени руками, и, не глядя на Севена, тихо сказал: — Ешь. Ты должен поесть. Я сам готовил, так что даже не думай отказываться. И потом выпьешь чай. Голос его звучал сухо и холодно, но в нём уже не было той ярости — только усталость и какая-то глухая, щемящая тоска. Севен медленно повернулся, посмотрел на него — на его поникшие плечи, на опущенную голову, на тарелку с супом, от которого поднимался пар, — и почувствовал, как внутри снова закипает стыд. Но теперь к нему примешивалось что-то тёплое: этот человек, который только что кричал на него, стоял на кухне и варил ему суп, пока он валялся без сознания. — Эллиот… — начал он хрипло . — Потом, — перебил Эллиот, не поднимая глаз. — Сначала ешь. Ты и так слишком много сил потратил на то, чтобы притворяться здоровым. И в этот момент Севен приподнялся. Он сел ровно, чуть сутулясь, — видимо, даже это простое движение далось ему с трудом, — и на мгновение замер, словно собираясь с силами. А потом его рука дрогнула, и он схватился за край майки Эллиота. Пальцы его сжались в ткани — слабо, но настойчиво, будто он боялся, что Эллиот исчезнет, если он отпустит. От этого жеста Эллиот вздрогнул, словно его коснулись раскалённым железом, и медленно повернулся к Севену. Тот сидел с опущенной головой. Его растрёпанные, чуть слипшиеся от пота волосы в области лба и висков прикрывали лицо, но даже так хорошо читалось одно — глубокое сожаление и стыд. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а пальцы, сжимавшие майку, мелко дрожали. Эллиот уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Севен опередил его. Он чуть сильнее сжал кулаки, в которых держал край майки и плед, и начал говорить — тихо, охрипшим от кашля голосом, который то и дело срывался: — Прости... Прошу тебя, — слова вырывались с трудом, будто каждое из них давило на горло. — М... мне правда жаль, что я заставил тебя так волноваться. Я.. я... Он не договорил. Вместо этого он резко, почти отчаянно притянул Эллиота к себе и обнял, вцепившись в его одежду с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. Сквозь ткань майки Эллиот чувствовал, как Севен дрожит — мелкой, судорожной дрожью. То ли от озноба и болезни, то ли от чувства стыда, разъедающего его изнутри. А может, и от того, и от другого одновременно. Эллиот опешил от такого порыва. На несколько мгновений он просто застыл, ошарашенно глядя куда-то в стену, раскинув руки в стороны, не зная, что делать с этим внезапным, почти отчаянным объятием. Сердце его колотилось где-то в горле, а дыхание перехватило от неожиданности. Но потом, придя в себя, он медленно, осторожно положил руки на спину Севена. Ладони его коснулись влажной, горячей ткани — Севен пропотел насквозь, пока лежал в жару, — и Эллиот почувствовал, как под пальцами дрожит чужое тело. Он закрыл глаза на мгновение и устало, с облегчением выдохнул, позволяя себе наконец расслабиться в этих руках. — Ты идиот, — прошептал он тихо, но в голосе его уже не было злости. Только усталость и какая-то глухая, щемящая нежность. — Ты просто идиот, Севен. Севен ничего не ответил. Он только крепче прижался к нему, уткнувшись лицом в плечо, и Эллиот почувствовал, как по его майке растекается влага — слёзы или просто испарина, он не мог понять. Но почему-то это уже не имело значения. Они сидели так — обнявшись, на краю дивана, под тёплым светом лампы, и за окном уже совсем стемнело. Маленькое существо, доевшее свой суп, снова забралось на шляпу и мирно посапывало, поджав лапки под себя . Где-то на стине тикали часы. И в этом моменте было всё: их ссора, их примирение, их общая усталость и надежда на то, что завтра всё будет лучше. Эллиот осторожно провёл рукой по спине Севена, чувствуя, как тот постепенно перестаёт дрожать, как дыхание его становится ровнее. — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Я здесь. Я никуда не уйду. Севен чуть отстранился, поднял на него глаза — покрасневшие, влажные, но в них уже не было того отчаяния, что минуту назад. Только усталая, благодарная теплота. — Просто дай мне время, — сказал он хрипло. — Я научусь говорить тебе правду. Обещаю. Эллиот посмотрел на него, и уголки его губ дрогнули в слабой, усталой улыбке. — Учись быстрее, — ответил он. — Я не хочу больше видеть тебя без сознания. Севен слабо усмехнулся, и впервые за весь день в его взгляде мелькнула искра той самой, привычной иронии: — Постараюсь. Они ещё немного посидели в молчании, но теперь оно было другим — не тяжёлым и липким, как несколько минут назад, а тёплым, почти уютным. Эллиот наконец отстранился, пододвинул к Севену тарелку с супом и кружку чая. — Ешь, — сказал он, и голос его звучал уже мягче, без той колючей стали, что ещё недавно резала слух. — Тебе нужно съесть что-то горячее. — Хорошо, — кратко ответил Севен, и его голос всё ещё был хриплым, но в нём уже не было той болезненной надломленности, что всего несколько минут назад. Он приподнял тарелку чуть дрожащими руками — пальцы всё ещё плохо слушались, но он старался не показывать этого, — и осторожно зачерпнул ложкой немного бульона. Поднёс к губам, дунул, отпил. На мгновение его лицо разгладилось, а на губах появилась тёплая, почти детская улыбка. — Это очень вкусно, — сказал он, и в голосе его послышалась искренняя благодарность. — Спасибо. Правда. Наверное это один из лучших супов , что я ел . — Не за что, — быстро ответил Эллиот, отводя глаза, чтобы не выдать внезапного смущения. Он тут же приподнялся с края дивана , чувствуя, как немного затекли ноги, и направился к платяному шкафу, стоящему за диваном . Открыл дверцу, чуть порылся в аккуратно сложенных вещах — Севен, несмотря на весь свой бардак в остальном, держал одежду в порядке, — и наконец откопал чистую мягкую кофту тёплого серого цвета. На ощупь она была приятной, почти пушистой, и Эллиот почему-то подумал, что она будет согревать лучше всякого пледа. Вернувшись к дивану, он положил кофту рядом с Севеном, стараясь не касаться его — сейчас, после всего, любое прикосновение казалось слишком интимным. — На, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Поешь, а потом тебе надо будет переодеться. И снова померить температуру. Я хочу убедиться, что жар спадает. Севен поднял на него взгляд — усталый, но в глубине его уже теплился тот самый знакомый огонёк, который Эллиот так привык видеть в обычные дни. В нём читались надежда и счастье — тихое, почти робкое счастье от того, что этот человек рядом, что он не ушёл, не оставил его одного. — Хорошо, — покорно кивнул Севен, без всяких возражений. Он даже не пытался спорить или отмахиваться — впервые за весь день он просто соглашался. — Я съем и переоденусь. Он снова вернулся к супу, теперь уже с большим аппетитом — или, по крайней мере, с видимым старанием. Каждый глоток давался ему тяжело, но он не останавливался. Эллиот молча стоял рядом, сложив руки на груди, и наблюдал за ним — за тем, как дрожат его пальцы, как он иногда замирает, чтобы перевести дыхание, как на его лбу снова выступает испарина. Когда тарелка опустела наполовину, Севен отодвинул её и потянулся к кофте. Эллиот хотел помочь, но Севен чуть заметно покачал головой — «я сам». И хотя каждое движение давалось ему с большим трудом, он всё же стянул через голову влажный , пропотевший свитер, отбросил его в сторону и, натянув чистую кофту, с облегчением выдохнул. Ткань приятно обняла его плечи, и он на миг прикрыл глаза, наслаждаясь сухим теплом. — Готов, — сказал он, чуть улыбнувшись, и в этой улыбке уже не было прежней напряжённости. Эллиот молча взял градусник и аккуратно приложил к его виску. Оба затаили дыхание, глядя на столбик. Секунды тянулись медленно, и наконец цифра остановилась. — Тридцать восемь и два, — выдохнул Эллиот, и в голосе его зазвучало явное облегчение. — Спало почти на полтора градуса. Значит, лекарство действует. Севен слабо кивнул и откинулся на подушки, чувствуя, как силы постепенно возвращаются — или, по крайней мере, как перестаёт быть так невыносимо тяжело. Он посмотрел на Эллиота, который стоял рядом с градусником в руках, и в его взгляде было что-то такое, что заставило сердце Севена сжаться. Тот, кто ещё совсем недавно кричал и плакал от бессилия, теперь смотрел на него с тихой заботой, смешанной с усталостью.