Алым по белому

Так во первых, сорян за задержку главы. Во вторых, сорян если у вас было показано, что глава готова, а её не было. Это я просто проебался и случайно выложил не готовую главу, а потом её сразу в черновик добавил 😅. А так всем хорошего прочтения ♥️

***

Тишина. Эллиот окуратно убрал градусник обратно в аптечку и осторожно сел на краешек дивана, стараясь не потревожить Севена лишним движением. Устало выдохнув, он потянулся к своей тарелке с супом — уже чуть остывшему, но всё ещё тёплому, — и начал есть, задумчиво помешивая ложкой в тарелке. Как до этого сказал Севен, суп получился достаточно вкусным — наваристый бульон, мягкая курица, чуть хрустящая морковь — хотя Эллиот про себя отметил, что мог бы и лучше. Надо было добавить чуть больше соли, но для первого раза, в спешке и с дрожащими от волнения руками, вышло вполне достойно. Во время трапезы Эллиот окинул взглядом столик и увидел две кружки с чаем, которые так и стояли нетронутыми — его и Севена. Внутри кольнуло. Он вспомнил, как совсем недавно стоял на кухне и корил себя за то, что даже не знает, сколько сахара любит Севен. Положив свою тарелку обратно на стол, он взял кружку, предназначенную для Севена, и осторожно, почти благоговейно поднёс её к нему. — Я знаю, что ты уже до фига чая выпил за сегодня, — сказал он, и голос его звучал мягко, без той стали, что ещё недавно резала слух, — но, пожалуйста, выпей сейчас. Тебе нужно пить больше тёплого. — Хорошо, — без единого возражения ответил Севен, снова приподнимаясь. Каждое движение давалось ему с трудом — он всё ещё был слаб и бледен, — но он не жаловался. Усевшись ровно, он забрал кружку из рук Эллиота — тёплых, чуть шершавых от работы на кухне — и начал пить мелкими глотками, обжигаясь, но не останавливаясь. Эллиот довольно выдохнул, наблюдая за этим, и вернулся к своей тарелке. Он почти доел суп, когда его взгляд снова упал на раскрытую аптечку Севена — ту самую, которую он нашел в холодильнике. Блистеры, коробочки, спреи… столько лекарств для одного человека. Он на мгновение задумался, а потом, не выдержав, повернулся к Севену и спросил: — Слушай, Севен. А ты часто именно вот так болеешь? Ну, в плане с такой высокой температурой? Просто твоя аптечка… — он запнулся, подбирая слова, — ну она на некоторые мысли наводит. Честно говоря, такое ощущение, что ты собирал её годами. Севен на мгновение замер, отпил ещё немного чая, а потом поставил кружку на колени и устало выдохнул. Лицо его стало чуть виноватым, словно он признавался в чём-то постыдном. — Ну, обычно всё не так плохо, — начал он, и голос его звучал ровно, почти буднично. — Температура не так часто поднимается выше 38,5. Но в этот раз, по-видимому, всё, что накапливалось, так и навалилось разом. — Он пожал плечами, стараясь казаться безразличным. — А если говорить про частоту, то… ну, наверное, раз в месяц я так болею. Может, два. Он говорил это так спокойно, так обыденно, будто речь шла о чём-то незначительном — о погоде за окном или о том, что на обед. Но у Эллиота от этих слов перехватило дыхание. Он сам то максимум раз в полгода мог заболеть — и то только из-за хронического недосыпа и бессонницы, вызванной работой, — и даже тогда это обычно ограничивалось лёгким насморком и парой дней лени. А тут — раз в месяц. А может, и два. А от мысли, что он проводил в таком состоянии, когда температура под сорок и невозможно даже встать с постели, так часто, что Эллиоту аж поплохело. Он поставил свою почти пустую тарелку на стол, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается. Он перевёл взгляд на аптечку, затем снова на Севена, который смотрел куда-то в сторону, словно пытаясь сделать вид, что не заметил его реакции. — Раз в месяц? — переспросил Эллиот, и голос его чуть дрогнул. — Ты это серьёзно? Севен неловко хмыкнул, потупив взгляд: — Ну… да. Организм, увы, такой. Я уже привык, если честно. Это не смертельно, просто… — Просто ты привык, — перебил его Эллиот, и в голосе его послышалась горечь. — Привык, что раз в месяц ты лежишь с температурой почти сорок, и никто об этом не знает. Он замолчал, чувствуя, как внутри закипает смесь из жалости, злости и какой-то беспомощности. Как долго Севен так живёт? Сколько раз он оставался один с этой болью, никому не говоря, не жалуясь, просто терпя? Севен, словно прочитав его мысли, легонько коснулся его руки — кончиками пальцев, почти невесомо, будто боялся спугнуть. — Хей! Ну, в смысле, никто не знает, — начал он, стараясь разбавить обстановку, придать голосу ту самую привычную лёгкость, которая так часто помогала ему уходить от серьёзных разговоров. — До этого Ноли знал и даже пытался помогать, но с его помощью я скорее подохнуть мог быстрее. Он усмехнулся — криво, но тепло, вспоминая старые времена. — Вот, помню, я так один раз заболел и попросил его чай сделать. Так этот придурок то ли по случайности, то ли по своей вечной невнимательности вместо сахара мне соль добавил. Я тогда так поперхнулся от этой смеси, что чуть коньки не отбросил. А он потом ещё кучу времени передо мной за тот случай извинялся. — Тут он немного замолчал, подбирая слова. На его лице красовался румянец — то ли от болезни, то ли от того, что он собирался сказать.— И знаешь… Эллиот заметил, как Севен чуть отвёл взгляд в сторону, как его пальцы нервно теребили край пледа, как он смущённо почёсывал шею, явно не зная, куда деть руки. — Сейчас же я не один, — продолжил он, и голос его стал тише, мягче, почти доверительным. — Рядом ты. И… я этому очень рад. Правда. Приятно знать, что есть ещё человек, который по-настоящему так обо мне печётся. Он поднял на Эллиота взгляд — и в этом взгляде было столько искренности, столько благодарности и тепла, что у Эллиота внутри что-то сначала сжалось, а потом разорвалось на тысячи мелких искр, как праздничный фейерверк. Тёплая волна разлилась по всему телу — от кончиков пальцев до самых кончиков ушей, заставляя сердце биться чаще, а дыхание становиться глубже. Эллиот на мгновение замер, переваривая услышанное. А потом на его губах появилась усмешка — уже куда спокойнее и теплее. — Да, — сказал он, и голос его звучал мягче обычного. — Пожалуй, и правда. Теперь у тебя есть тот, кто не позволит тебе сдохнуть от твоих болячек и образа жизни. Он сказал это в шутку, тихо посмеиваясь над собственными словами, но в его голосе чувствовалась та самая искренняя забота, которая раскрывалась лишь его близким. — Ну, я буду стараться не доставлять тебе слишком много хлопот этим, — ответил Севен, чуть склонив голову набок. — Слишком поздно, — парировал Эллиот, но беззлобно, даже с какой-то нежной усмешкой в голосе. — Ты уже доставил. На это оба тихо рассмеялись — устало, но искренне, и в этом смехе растворилась последняя капля напряжения, висевшая между ними весь день. Остальное время прошло спокойно, почти по-домашнему. Севен доел суп, оставляя на дне тарелки лишь несколько капель бульона, и допил чай, после чего устало откинулся на подушки, чувствуя, как тело тяжелеет с каждым вздохом. Жар потихоньку отступал — температура больше не пылала так яростно, как несколько часов назад, — но оставляла после себя дебаф слабости, от которого после сытного ужина его уже клонило в сон. Даже веки тяжелели, будто к ним привязали грузики. Что, впрочем, было неудивительно — после такой температуры организм требовал отдыха и покоя. Эллиот же, заметив, что Севен уже почти проваливается в дрему, бесшумно собрал со стола грязную посуду: две тарелки, две кружки и мокрый свитер Севена, который так и валялся где-то на краю дивана, забытый и никому не нужный. Захватив всё это в охапку, он отправился на кухню, по пути закинув свитер в стиральную машину — пусть отстирается, к завтрашнему дню будет сухой и чистый. Закончив с посудой — сполоснув тарелки, протерев кружки, убрав всё по местам, — он устало вернулся обратно в зал и только тогда вспомнил про свой не заданный вопрос о чае. Про то, сколько сахара любит Севен. Но было уже поздно. Севен отключился и мирно спал, уткнувшись носом в подушку, и выглядел таким безмятежным, что у Эллиота на мгновение защемило в груди. Подойдя ближе, он поправил плед, который Севен скинул во сне, укрыл его по плечи — аккуратно, стараясь не разбудить, — и замер, глядя на его лицо. В свете тусклой лампы оно казалось ещё более бледным, с чуть заметным румянцем на щеках, с тёмными ресницами, отбрасывающими мягкие тени. И в этот момент Эллиот вдруг поймал себя на мысли: «А я и не замечал, что он мило выглядит, когда спит.» Мысль пришла неожиданно, сама собой, и когда до него дошло, как это, чёрт возьми, глупо звучит, он хлопнул себя по щекам, пытаясь её выкинуть. Но она застряла где-то в голове — тёплая, навязчивая, и не желающая уходить. Выдохнув, Эллиот отправился в душ — ему нужно было помыться и смыть с себя этот день, эту усталость, а заодно и эту нелепую мысль. Взяв полотенце, он его перекинул через плечо и уже через некоторое время вернулся обратно, чуть расстроенный. Ему пришлось распустить причёску Севена — такую маленькую, что её и не хотелось распускать. Это была мелочь, но почему-то она отозвалась в груди тихой, щемящей печалью. Выдохнув, он вытер влажные волосы полотенцем и уже было собрался улечься, как вдруг до него дошло. Он же будет спать с Севеном. Вместе. На одной кровати. Ну, вернее, они и до этого уже делали это — не раз и не два, — но тогда Эллиот всегда был либо болен, либо в полусознании. А теперь… теперь он был в нормальном здравии, в ясном уме, и эта мысль вызывала лёгкое, почти детское смущение. Он чувствовал себя школьником, который впервые остаётся с кем-то наедине. Выдохнув, он собрался с силами и всё же улёгся на край дивана, оставляя между собой и спящим Севеном небольшое расстояние — так, чтобы не касаться, но чувствовать его тепло. И как бы он ни старался уснуть, сон не шёл. То ли бессонница, вызванная пережитым стрессом, то ли мысли о том, что он так близко к Севену, — или, может быть, и то и другое вместе, — но он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как тикают где-то часы. Выдохнув, он повернул голову в сторону Севена и уставился на его лицо. Всё ещё бледное, с болезненным румянцем на щеках, но всё такое же красивое… и такое милое. «Чёрт! Ну о чём я думаю, блять?!» Тут же одёрнул он себя, чувствуя, как щёки начинают предательски краснеть. Он даже прикрыл глаза на мгновение, пытаясь прогнать эти мысли, но в этот самый миг Севен, словно почувствовав его волнение, повернулся во сне и уткнулся ему прямо в ключицу, а его рука легла на грудь Эллиота, приобнимая, будто находясь в поиске защиты и тепла. Вряд ли это было сделано специально — скорее инстинкт, бессознательное движение, — но от этого Эллиот застыл в ступоре, не зная, что делать. Сердце его колотилось где-то в горле, а дыхание перехватило от неожиданности. От всей этой ситуации он словил странное дежавю — что-то знакомое, но ускользающее, будто он уже переживал это когда-то. Но память не подсказывала, где именно. «Ну чёрт, Севен!!! Почему же тебе вечно нужно, что-то или кого-то обнимать?!» Наконец, успокоившись, Эллиот снова посмотрел на лицо Севена — мирно спящего, расслабленного, утратившего всю свою привычную колючесть и настороженность, — и выдохнул. Глубоко, с облегчением. Чувствуя, как рядом с этим человеком становится спокойно и безопасно. Ещё немного пролежав так, он закрыл глаза и позволил себе наконец провалиться в мир Морфея — уже более спокойно, без тревог и сомнений. Лишь странное чувства, чего-то ему совсем не знакомого, отдавалось приятным теплом в груди. Утро. Тихое. Спокойное. Оно настало незаметно — серый свет пробивался сквозь занавески, наполняя комнату мягким, приглушённым сиянием. Где-то же за окном, дождь и ветер стучали по крыше, тихо напоминали о новом дне, о том, что мир за окном продолжает жить своей жизнью. Оба спали тихо и мирно, не обращая ни на что внимания, укрытые одним пледом, прижавшись друг к другу так, будто так было всегда. Эллиот, приоткрыл глаза, проснулся чуть раньше — от своей вечной привычки, выработанной годами работы, когда организм сам поднимал его в одно и то же время, даже без будильника. Он некоторое время просто лежал, привыкая к новому дню, а затем перевёл взгляд на Севена, лежащего рядом. Тот спал безмятежно, дыхание его было ровным и глубоким, а лицо уже не выглядело таким болезненно-бледным, как вчера. Эллиот зевнул и осторожно, почти невесомо, прикоснулся кончиками пальцев к его лбу. Тот стал куда холоднее, чем вчера, — жар отступил окончательно. Да и по виду Севен выглядел куда живее и здоровее, чем вечером, когда едва держался на ногах. Эллиот выдохнул с облегчением и уже было хотел снова прикрыть глаза, как вдруг заметил периферическим зрением какое-то движение. Он устремил взгляд в сторону двери — и обомлел. Там стоял Теламон. Он прикрыл рот ладонью и смотрел на них с выражением, которое ясно читалось: «Сорян, я, видимо, не вовремя». Его брови были приподняты, а на губах играла та самая неловкая улыбка, которую он явно пытался спрятать. От такого сюрприза ещё сонные глаза Эллиота распахнулись на всю ширину. Он чуть приподнялся, стараясь не разбудить Севена, и зашипел тихо, но с явным напряжением: — Ты… ты что тут делаешь? — В конце он не сдержался и всё же перешёл на небольшой крик, от которого Севен чуть шевельнулся во сне, но не проснулся. — Ой, да я… — Теламон неловко улыбнулся, отводя взгляд в сторону и переминаясь с ноги на ногу. — Я просто зашёл вас проверить. Вы трубку под вечер не брали, вот и решил… ну, убедиться, что всё в порядке. Эллиот недовольно потёр переносицу, пытаясь прогнать остатки сна, и вдруг вспомнил, как вчера поставил телефон Севена на беззвучный — чтобы тот не разбудил его своими уведомлениями, пока тот отдыхает. Выдохнув, он окинул взглядом спящего Севена. Вставать совсем не хотелось — так хорошо было лежать в тепле, чувствуя рядом чужое дыхание, — но и оставаться в таком положении, когда за вами наблюдает посторонний, тоже не хотелось (да и теперь это ощущалось слишком смущающим). Он осторожно, стараясь не разбудить Севена, выполз из-под его руки, которая всё ещё лежала на его груди, и отправился вместе с Теламоном на кухню. Заварив себе по привычке с работы крепкий кофе — пахнущий горечью и уютом, — он повернулся к Теламону и, сделав глоток, спросил: — И сколько ты тут уже стоял? — Ой, да недолго. — Теламон пожал плечами и чуть улыбнулся. — Я, скажем так, пришёл за минуты так две до того, как ты проснулся. — Понятно, — недовольно ответил Эллиот, чувствуя, как щёки начинают покрываться лёгким румянцем. Две минуты. Значит, Теламон видел, как они спят в обнимку. Это было немного… неловко. — Мда уж, — вдруг проговорился Теламон, явно не заметив, что говорит вслух. — Никогда бы не подумал, что ты так сблизишься с тем, на кого до этого… так долго жаловался. Он сам не заметил, как вылетели эти слова, и уже через мгновение прикусил язык, но было поздно. — Чего? — Эллиот нахмурился, и в голосе его послышалась настороженность. Он поставил кружку на стол и пристально посмотрел на Теламона. — А да ничего, — тут же спохватился Теламон, отводя взгляд и делая вид, что его вдруг заинтересовал узор на обоях. — Просто знакомый рассказывал о тебе и Севене… ну и о ваших взаимоотношениях. Вот и всё. Но Эллиот уже понял, что это не просто так. Теламон явно знал больше, чем говорил. И он сам только что проговорился, совершенно забыв, что Эллиот не знает его настоящего лица. В комнате повисла неловкая тишина. Эллиот сверлил Теламона взглядом, пытаясь прочитать его мысли, а тот, в свою очередь, отчаянно изучал узор на обоях, делая вид, что внезапно заинтересовался дизайном кухни. Эллиот уже открыл рот, чтобы начать допрос, но в этот момент из коридора послышались шаги, а следом — протяжный, сонный зевок, который разнёсся по всему дому. — Э… Эллиот! — донёсся голос Севена, ещё хриплый со сна, с лёгкой хрипотой, которая всегда появлялась у него по утрам. — Ты чего не спишь-то? Севен появился в дверном проёме с чуть прикрытыми глазами, сонно потягиваясь и потирая переносицу. Его волосы были взлохмачены, кофта сбилась набок, а на щеке всё ещё алел след от подушки. Было видно, что очки он держал в руке — без них он, по-видимому, даже не заметил Теламона, пройдя мимо него как пустое место. Он привычно прошаркал к кухонному шкафчику, бормоча себе под нос что-то невнятное про утро и чай, достал заварку и только когда обернулся, нацепив очки на нос, наконец заметил незваного гостя, который сидел за столом и с явным интересом наблюдал за ним. — Ааа, блять! — раздался его удивлённый, почти испуганный возглас, и он едва не выронил чай из рук. — Теламон? Ты… ты чего тут делаешь? От этой картины Эллиот так и застыл в ступоре, не зная, то ли смеяться, то ли возмущаться. А Теламон, кое-как сдерживаясь, чтобы не заржа́ть в голос от абсурда ситуации, прикрая рот ладонью и несколько мгновений молча борясь с собой. Его плечи мелко подрагивали от сдерживаемого хохота, и только когда он наконец справился с собой, выдавил с наигранной серьёзностью: — Да я зашёл вас проведать. Вы под вечер трубку не брали, вот я и заволновался. Он говорил это, стараясь не заржать с лица Севена, который выглядел так, будто только что увидел привидение — растерянный, сонный и одновременно недоумевающий. — Ага… — протянул Севен, явно ещё не до конца проснувшись и пытаясь переварить происходящее. — Понял. — А ты чего сам встал? — тут же послышался обеспокоенный голос Эллиота, который уже поставил свою кружку с кофе на стол и подошёл ближе, внимательно разглядывая Севена. В его глазах мелькнула привычная тревога с ноткой нежности — он всё ещё не мог до конца расслабиться после вчерашнего. — А… да это, — Севен почесал затылок, отводя взгляд и чувствуя себя немного неловко под пристальным взглядом обоих. — Просто заметил, что тебя нет, да и ты чего-то на кухне шумишь. — Он на мгновение замялся, потом добавил, уже тише: — Да и немного меня знобит ещё, вот и уснуть не смог. Эллиот тяжело выдохнул, и в его взгляде промелькнула смесь усталости и нежности. Он перевёл дух, на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а потом повернулся к Теламону и сказал уже более твёрдо, с явной ноткой раздражения: — У тебя всё? Если да, то попрошу уйти. — Да понял, понял, — поспешно закивал Теламон, явно радуясь, что Эллиот забыл о его недавней оплошности и не начал расспросы прямо сейчас. Он поднялся со стула, поправил мантию и уже собирался уйти, но на пороге остановился и обернулся, бросив короткий взгляд на обоих: — Только я ещё раз попрошу… Не задерживайте с кровью. Вам остался один приём, и, как я вижу, Севену уже получше, так что прошу сделать это сегодня. И если ты, Эллиот, сможешь выходить на улицу, то я сегодня же вечером к вам заеду и заберу. Надо будет съездить кое-куда — встретиться с моим знакомым. С этими словами он коротко кивнул, откланялся и, уже не оборачиваясь, исчез, оставляя наших голубков одних в наступившей тишине. После слов Теламона Эллиот недовольно выдохнул — снова вспомнилась эта кровь, этот последний приём, который всё никак не мог оставить их в покое. Но сейчас ему было не до этого. Он мягко, но настойчиво усадил всё ещё сонного и чуть дрожащего Севена на кухонный стул, накинул ему на плечи плед, который прихватил из зала, и отправился за градусником. Вернувшись, он аккуратно приложил прибор к виску Севена, подождал несколько долгих секунд и, взглянув на результат, выдохнул с явным облегчением. — 37,1, — сказал он, и в голосе его зазвучали тёплые нотки. — Уже намного лучше. — Ага, — недовольно буркнул Севен, кутаясь в плед и поёживаясь. — Только озноб никуда не делся. Эх! Самая противная температура. — Ничего, — отозвался Эллиот, уже подходя к плите и открывая холодильник. — Сейчас поешь и выпьешь горячего чая — и будем надеяться, что станет лучше. Он быстро оценил запасы: яйца, молоко, немного сыра, зелень из Теламоновых припасов, хлеб для тостов. Решив, что омлет с зеленью и сыром будет самым лучшим вариантом — и сытно, и не слишком тяжело для ослабленного организма, — он принялся за дело. Включил плиту, поставил сковороду на огонь и бросил туда кусочек сливочного масла, которое тут же начало шипеть и таять, наполняя кухню тёплым, домашним ароматом. Пока масло нагревалось, он ловко разбил в миску четыре яйца, добавил щепотку соли, перца и пару ложек молока, взбивая всё венчиком до лёгкой пены. Затем нарезал мелко укроп и петрушку, натёр сыр на крупной тёрке — движения его были отточенными, почти автоматическими, но в каждом из них чувствовалась забота. И тут в какой-то момент Эллиот, подняв голову, заметил, как Севен, укутанный в плед, уже достал из шкафчика свою любимую кружку и теперь сосредоточенно заваривал чай. Пар поднимался над кружкой, и в этом простом, будничном жесте было что-то такое, от чего у Эллиота внутри защемило. Тот самый вопрос, который мучил его уже кучу времени — с самого утра, с тех пор, как он стоял на кухне и корил себя за то, что не знает таких простых вещей, — наконец нашёл момент, чтобы быть заданным. — Слушай, Севен, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно, хотя внутри всё трепетало. — А сколько ложек сахара ты в чай кладёшь? Севен замер с чайником в руках и удивлённо приподнял бровь, явно не ожидая такого вопроса. — А с чего такой интерес? — усмехнулся он, ставя чайник на стол и поворачиваясь к Эллиоту. — С каких пор тебе уже хочешь узнать мои привычки? — Да мне просто интересно, — тут же, будто оправдываясь, ответил Эллиот, сосредоточенно помешивая омлет, чтобы не смотреть на Севена. Его щёки чуть порозовели, и он постарался говорить как можно более беззаботно. — Ты просто запомнил, сколько я сахара люблю, и я… ну, я просто хочу запомнить, сколько тебе нравится. Он говорил это так неловко, будто признавался в чём-то постыдном, будто это был самый глупый вопрос на всём белом свете. Его пальцы слегка дрожали, сжимая ручку сковороды, и он чувствовал, как кровь приливает к щекам. Севен на мгновение застыл, глядя на него, а потом, заметив этот предательский румянец и то, как Эллиот пытается спрятать глаза, на его лице расплылась тёплая, почти ласковая улыбка — та самая, которой он редко позволял себе проявляться. — Правда, что ли? — спросил он, и голос его звучал мягко, с лёгкой усмешкой, но в ней не было ни капли издёвки — только искреннее тепло. — Ну, я люблю обычно три ложки сахара в чай. Такой ответ сойдёт? Эллиот наконец поднял взгляд — и, встретившись с этим тёплым, понимающим взглядом, почувствовал, как внутри всё оттаивает. Он расплылся в лучезарной, почти детской улыбке, чувствуя, как его собственное признание — такая маленькая, такая незначительная деталь — становится чем-то гораздо большим. — Да, — коротко, но с такой искренней радостью ответил он и, уже отвернувшись обратно к плите, принялся аккуратно переворачивать омлет, чувствуя, как от этого разговора внутри разливается что-то тёплое и светлое. Севен же молча наблюдал за ним со своего места, чуть укутавшись в плед и сжимая в ладонях горячую кружку с чаем, который только что заварил. Он смотрел на то, как Эллиот сосредоточенно помешивает яичную массу на сковороде, как сыр плавится и тянется, образуя аппетитную корочку, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое — совсем не от чая. От того, что этот человек, который ещё вчера кричал на него и ругался, сегодня стоял у плиты и готовил ему завтрак и запоминал его привычки. — Ты только посмотри на себя, — сказал он тихо, с улыбкой. — Шеф-повар по вызову. И это ещё вчера ты кричал на меня и ругался. Эллиот фыркнул, не оборачиваясь, но в голосе его послышалась усмешка: — Вчера ты заслужил. А сегодня я просто забочусь о слабом больном. — Я не слабый, — возмутился Севен, но беззлобно. — Я просто… отдыхаю. — Конечно-конечно, — кивнул Эллиот, перекладывая готовый омлет на тарелку и украшая его веточкой укропа. — Держи, «отдыхающий». Ешь. Он поставил перед Севеном тарелку, от которой поднимался ароматный пар, и сам взял свою порцию, встав не подалёку. Несколько мгновений они ели молча — только звон вилок и редкое позвякивание кружек нарушали тишину. Омлет получился нежным, воздушным, с тягучими сырными нитями и свежей зеленью — именно то, что нужно после болезни. — Вкусно, — коротко, но искренне сказал Севен, прожевав кусочек. — Я знаю, — усмехнулся Эллиот, но в его глазах мелькнула благодарность. Они доели завтрак почти одновременно, и Эллиот уже собрался убрать посуду, как Севен вдруг остановил его, положив свою ладонь поверх его руки. — Эллиот, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — Спасибо… За всё. За то, что был рядом, за то, что не оставил после того, как я скрыл от тебя, что заболел… и за этот завтрак. Эллиот застыл на мгновение, чувствуя тепло чужой руки, а потом мягко улыбнулся — той самой улыбкой, которую Севен так любил наблюдать на этом личике. — Всегда пожалуйста, — ответил он. — Но предупреждаю: в следующий раз, когда ты решишь скрыть от меня свою болезнь, я не буду тебе готовить омлет. Я буду тебя поить манной кашей без чего-нибудь. Севен громко рассмеялся искренне, от души, и в этом смехе было столько света, что даже хмурое утро за окном показалось чуточку ярче. — Это уже настоящее наказание, — фыркнул он. — Я буду знать. — Вот и договорились, — кивнул Эллиот, забирая посуду и унося её к раковине. Закончив со всем на кухне, оба отправились в зал, где Севен устало, но с явным облегчением рухнул на диван, чувствуя, как озноб понемногу отступает, уступая место приятной усталости. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и даже сам удивился тому, как быстро всё прошло. В прошлые разы он мог по неделе страдать от температуры — и не такой высокой, а тут уже на следующее утро чувствует себя куда лучше. Вот что значит правильный уход, подумал он, краем глаза поглядывая на Эллиота, который всё ещё хлопотал рядом. Эллиот же, уставший после утренней суеты, устало упал рядом с Севеном на диван, чувствуя, как тело наконец-то может расслабиться. Взгляд его случайно упал на телефон, лежащий на журнальном столике. Он машинально потянулся за ним, уже собираясь проверить, что там писали за ночь, но в тот самый момент, как его пальцы коснулись холодного корпуса, что-то внутри него сжалось. Тревога накрыла его липкой, тягучей волной, напоминая о тех угрозах, о том, что ждало его за пределами этого уютного дома. Его близкие, его семья — вчера он не ответил им, и в голове уже рисовались тревожные картины. Севен, который внимательно следил за ним, заметил это мгновенное оцепенение. Видя, как побелели костяшки пальцев Эллиота, как изменилось его лицо. Севен осторожно привстал и, сам не заметив как, положил голову ему на плечо — мягко, почти невесомо, словно предлагая опору. — Если ты хочешь посмотреть сообщения от родных, — сказал он тихо, — то я могу залезть первым и поблокировать всех, кто пишет угрозы. Хочешь? От этих слов и неожиданного жеста Эллиот на мгновение опешил. Он застыл, чувствуя, как голова Севена удобно устраивается на его плече, ощущая тепло и поддержку, которую тот предлагал без лишних слов. Несколько секунд он просто смотрел на телефон, размышляя, а потом, глубоко выдохнув, передал его Севену. — Да… — сказал он, и голос его звучал тише обычного. — Да, можешь, пожалуйста, это сделать. И…и спасибо. — Да не за что, — уверенно ответил Севен, уже беря телефон из его рук и сосредоточенно начиная водить пальцем по экрану. Прошло всего пара минут — и Севен разобрался с настройками, пролистал чаты, отметил нужные контакты и наконец вернул телефон владельцу. — Держи, — сказал он, слегка повернув голову к Эллиоту, но не убирая её с его плеча. — Там сообщения я видел — от твоего отца, от сестры. Там, вроде, ещё кто-то был, но я уже не обратил внимания. Заблокировал только тех, кого надо. — Спасибо, — повторил Эллиот, принимая телефон. Голос его всё ещё звучал с лёгкой дрожью, но взгляд стал спокойнее. Он провёл пальцем по экрану, открывая чаты с родными, и несколько мгновений просто читал, чувствуя, как на душе становится всё легче и легче. Сообщения от отца были короткими, но тёплыми: «Как ты?»; от Мии — взволнованными, с кучей смайликов и вопросов «ты скоро вернёшься?». Он улыбнулся своим мыслям и уже хотел начать отвечать, как почувствовал, что тепло на его плече стало чуть тяжелее, а дыхание Севена замедлилось. Он повернул голову и увидел, что Севен мирно задремал, так и оставшись лежать у него на плече. Его лицо было расслабленным, дыхание — ровным и глубоким, а рука слегка касалась руки Эллиота, как будто даже во сне он хотел быть рядом. Длинные ресницы отбрасывали мягкие тени на бледные щёки, и в этом спокойном, безмятежном выражении было что-то такое, отчего у Эллиота на мгновение перехватило дыхание. Он замер, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его, и чувствовал, как сердце бьётся ровнее, спокойнее — и при этом с какой-то странной, необъяснимой ноткой, которую он не мог понять. Смотря на этого человека, на его расслабленное лицо, на то, как его пальцы слегко касаются его руки, мысли крутились только вокруг него, заполняя всё пространство. И вдруг, совершенно неожиданно, в голове мелькнула абсурдная мысль, от которой у Эллиота внутри всё перевернулось: « Он такой… милый. А может, его поцеловать?» И тут же он отвернулся, чувствуя, как от этой мысли по телу прошёл жар, а щёки предательски загорелись алым румянцем, который, наверное, было видно даже в полумраке комнаты. Эллиот быстро мотнул головой, отводя взгляд в сторону, и мысленно проклял себя за эту глупую, неуместную мысль. О чём он только думает?! Севен болеет, лежит у него на плече, а он тут думает о таком… Он встряхнулся, заставляя себя сосредоточиться на телефоне, и быстро набрал пару сообщений отцу и Мие, совсем забыв про кого-то ещё — хотя его мысли всё равно были слишком далеко. Выключив телефон, он снова поднял взгляд, но теперь уже не на Севена, а куда-то в стену, стараясь не думать о том, что только что промелькнуло в его голове. Но мысли предательски возвращались, кружились, сплетались в один тёплый, смущающий узор. Образ Севена — его улыбка, его голос, его руки — почему-то воспринимался иначе, чем раньше. Не как просто друг или сосед по несчастью, а как… нет, он даже не решался додумать эту мысль до конца. Но она уже была там. — Ну, ты там всё? — спросил Севен, чуть приподнимаясь и убирая голову с плеча Эллиота. Он смотрел на него исподлобья, чувствуя, что что-то не так. Взгляд его стал внимательнее, и он слегка наклонил голову, пытаясь разглядеть выражение лица собеседника. — А… а! Да! — тут же выпалил Эллиот, слишком громко и быстро, отводя взгляд в сторону. — Просто задумался. И всё. — Уверен? — Севен недоверчиво прищурился, заметив чуть покрасневшее лицо собеседника. — Всё нормально? Он протянул руку и осторожно приложил ладонь ко лбу Эллиота, словно проверяя, не поднялась ли у того температура. — Ты весь красный. Ты случаем не заразился? Эллиот от неожиданности дёрнулся, но не убрал руку, чувствуя, как от этого прикосновения по телу пробегает жаркая волна. — Ой, да ты что, нет! — тут же затараторил он, жестикулируя свободной рукой и стараясь звучать убедительнее. — Просто жарко стало! Чая горячего много выпил. Вот и красный весь. — Ну ладно, — убрал руку Севен, чувствуя, что лоб Эллиота действительно был нормальной температуры, и слегка расслабился. Он откинулся чуть назад и потянулся. Он конечно заметил странность в словах и виде Эллиота, но списав это на, то, что ему, кто-то написал, что-то эдакое, проговорил: — Может, кинчик посмотрим? Ещё отдохнём, а после ты уже кровь выпьешь. Эллиот, всё ещё чувствуя, как горит лицо и стучит сердце, поспешно кивнул, лишь бы не отвечать на вопросы. — А… ну, да, давай, — согласился он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Севен взял ноутбук, удобно устроился на диване и начал листать фильмы, сосредоточенно вглядываясь в названия и иногда бормоча что-то себе под нос. Эллиот сидел рядом, чувствуя, как краска медленно отступает с его щёк, оставляя лишь лёгкий, едва заметный румянец, но в груди всё ещё теплилась та странная, тёплая искра, которую он так боялся признать даже самому себе. Она пульсировала где-то глубоко внутри, не давая покоя и заставляя сердце биться чуть быстрее обычного. И эта искра, кажется, не собиралась угасать. И вот Севен наконец выбрал какой-то фильм — на два часа, с динамичным началом и обещанием хорошего сюжета, — поставил его на паузу, а затем, уже усевшись поудобнее, он чуть приподнял руку с пледом, давая ясный, недвусмысленный намёк: «Залезай». Его взгляд был спокойным, но в нём читалось что-то тёплое, почти ласковое, отчего у Эллиота внутри всё сжалось. Он впал в ступор. Его щёки, которые только-только начали возвращаться к нормальному оттенку, снова залились предательским румянцем, и он почувствовал, как жар разливается по лицу, распространяясь по шее и даже ушам. Он хотел было как-то отмазаться, придумать отговорку — сказать, что ему и так удобно, или что он хочет попить воды, или вообще сбежать на кухню, — но, глядя на Севена, на его ожидающий взгляд и чуть приподнятый край пледа, он вдруг понял, что не может. Просто не может сказать «нет» этому человеку, который смотрел на него с такой открытой, искренней теплотой. Через стыд, через смущение, через ту самую искру, которая жгла его изнутри, он всё же подлез ближе, чувствуя, как каждое движение даётся ему с трудом — от неловкости, от волнения, от того, что происходило у него внутри. И уже через мгновение рука Севена, мягкая и тёплая, легла на его плечо, укрывая пледом и словно обнимая. Эллиот аж вздрогнул от этого прикосновения — такого невесомого, но такого значимого. Его тело напряглось на мгновение, а потом, словно подчиняясь чему-то большему, чем он сам, расслабилось, позволяя себе утонуть в этом тепле. Мысли, до этого спутанные и дёрганые, вдруг пришли в норму, и он как будто растворился в этом моменте — в тишине, в уюте, в том, как приятно пахло от пледа и от человека рядом. Человек рядом с ним был таким тёплым и добрым, что сердце словило какой-то новый ритм, который он не мог описать. Оно билось ровно, но с каким-то особым, почти музыкальным переливом, словно внутри заиграла незнакомая мелодия. И тут, кинув взгляд на лицо Севена, в голове снова промелькнула та самая мысль, от которой он пытался сбежать: «А если подумать, то он достаточно симпатичный… Да и заботливый…» Но он тут же себя оборвал, мысленно встряхнув головой, будто пытаясь прогнать наваждение. Он ничего не сказал, просто сидел, чувствуя, как дыхание Севена касается его волос, как его рука слегка сжимает плечо, и пытался понять, почему его преследуют такие мысли и почему у него такая реакция. А ведь правда — почему? Почему от простого прикосновения его сердце начинает биться быстрее, почему он чувствует себя так уютно и в то же время так тревожно, почему он хочет, чтобы это мгновение длилось вечно, и одновременно боится того, что оно может закончиться? Он не знал ответа. Но, возможно, в этом и заключалась самая большая загадка. И, возможно, ответ не нужно было искать — достаточно было просто позволить себе быть здесь, в этом моменте, с этим человеком, который доверчиво прижимался к нему, не требуя ничего взамен. Эллиот позволил себе закрыть глаза на секунду, вдыхая запах чая, пледа и чего-то неуловимого, что исходило от Севена. И в этом простом действии — позволить себе расслабиться — он нашёл ответ на вопрос, который так долго мучил его. Он хотел быть рядом. И это было самое честное, что он мог себе признать. — Ну что, — тихо спросил Севен, нарушая тишину, — начнём? Эллиот кивнул, всё ещё не в силах произнести ни слова, и уставился на экран, где уже застыл первый кадр фильма. Но он почти не видел его — все его мысли были о том, как тепло и уютно ему сейчас, как приятно чувствовать рядом этого человека и как странно, что всего день назад он даже не мог представить, что будет сидеть вот так, прижавшись к нему, и чувствовать себя в полной безопасности. Фильм начался, но для них обоих он стал просто фоном — для того, чтобы быть рядом и не говорить лишних слов. И вот время пролетело быстрее, чем должно было. Два часа, обещанные фильмом, пролетели как полчаса — словно кто-то невидимый ускорил время, чтобы продлить этот момент уюта и близости. На экране побежали титры, заиграла негромкая мелодия, а в комнате повисла та особенная тишина, которая бывает после хорошего фильма, когда слова ещё не нужны. За это время Эллиот даже успел забыться — отвлечься от тревожных мыслей, расслабиться под тяжестью тёплой руки Севена на своём плече, почти провалиться в то самое состояние покоя, которое он так редко позволял себе в последнее время. Но мысль о том, почему он так стал относится к Севену, всё ещё сидела в голове, заставляя задаваться кучей наводящих вопросов, которые по итогу никуда не приводили. И вот настал момент, которого Эллиот не хотел больше всего. Севен чуть отстранился, убирая руку с его плеча, и, как по привычке — уже почти машинально, будто это было самым естественным действием в мире, — протянул ему свою руку. Запястьем вверх, открыто, доверчиво. Жест, который уже стал для них обоих почти ритуалом. Эллиот аж встал в ступор. Глаза его забегали — он смотрел то на протянутую руку, то на лицо Севена, то снова на руку, и в голове пронеслась паническая мысль: «Как я мог забыть?!» За просмотром фильма, за этим уютом, за тем, как приятно было сидеть рядом, он совершенно забыл о том, что их ждёт. О том самом последнем приёме крови, о котором говорил Теламон, о том, что это неизбежно и что он должен это сделать. Севен, заметив его замешательство, нахмурился, и в его взгляде мелькнула тревога. — Ты чего, Эллиот? — спросил он, чуть подаваясь вперёд, и голос его стал мягче, обеспокоеннее. — Что-то случилось? — Ой, да ничего! — тут же затараторил Эллиот, чувствуя, как внутри снова что-то сжимается — от стыда и неловкости. — Просто уже забыл про это! Честно, я… я совсем вылетело из головы. Голос его дрогнул, и он поспешно отвёл взгляд, не в силах смотреть на протянутую руку Севена. Внутри всё кричало: «Не надо, не сейчас, я не хочу!» Но он знал, что от этого нельзя уклониться. Что это нужно сделать, и чем быстрее, тем лучше. Севен смотрел на него с лёгким недоумением, но в глазах его уже зажглась привычная понимающая мягкость. — Эй, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Всё нормально. Я же здесь. Понимаю, это последний приём, так, что возможно ты волнуешься, но… всё будет нормально. Мы справимся. Эти слова — такие простые, но такие тёплые — на мгновение согрели Эллиота изнутри, но напряжение всё ещё не отпускало его. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ладони становятся влажными от волнения. — Я знаю, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал увереннее. — Просто… дай мне секунду. Севен кивнул, опуская руку на колено и терпеливо ожидая, не сводя с него внимательного взгляда. Эллиот глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и в какой-то момент ему показалось, что в этом простом жесте — готовности ждать и не давить — было больше поддержки, чем в любых словах. Но почему же ему так трудно собраться? Всё же они это делают не в первый раз, и тут уже можно сказать — в последний. В чём же проблема? Может, в том, что сейчас Эллиот это воспринимает по-иному? Может, потому что он испытывает теперь к нему что-то большее, чем просто благодарность? Может, он подсознательно понимает, что после того, как его обращение полностью пройдёт, он может больше не увидеть Севена? Ведь ему придётся уехать. Забыть это тепло, этот уют, этого человека, который стал для него чем-то большим, чем просто друг или спаситель. От этой мысли внутри всё сжалось, и Эллиот почувствовал, как в груди закипает паника. Но он заставил себя успокоиться, глубоко вдохнул и медленно положил свою ладонь поверх руки Севена. Кожа Севена была тёплой — не горячей, как вчера, а мягко-тёплой, живой, с едва уловимым пульсом, который бился где-то под пальцами. Эллиот замер на мгновение, чувствуя, как от этого прикосновения по телу пробегает знакомая уже дрожь, но теперь она была другой — не от страха, а от чего-то более глубокого, чего он не мог объяснить. — Ладно, — выдохнул он, наконец поднимая взгляд на Севена. — Давай покончим с этим. Севен молча кивнул и снова протянул руку — запястьем вверх, открыто, доверчиво. Этот жест уже стал почти ритуалом, но сейчас, после всех этих мыслей, после того как Эллиот поймал себя на том, что не может перестать думать о Севене, всё воспринималось иначе. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне запястья Севена, почти невесомо, и заметил, как тот чуть заметно вздрогнул от этого движения. Это было так странно — видеть перед собой не просто источник крови, а человека, к которому он испытывает что-то большее, чем просто благодарность или обязанность. И от этого осознания пальцы его чуть дрогнули. — Ты как? — тихо спросил Севен, словно чувствуя его колебания. — Я… — Эллиот запнулся, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. — Я в порядке. Просто… Он не договорил. Вместо этого он наклонился, чувствуя, как его дыхание касается кожи Севена, и в этот момент всё вокруг словно исчезло. Остались только они двое, только это запястье, только это тепло, которое он так боялся и так хотел почувствовать. Клыки вошли в кожу почти безболезненно — Эллиот научился делать это быстро и аккуратно, почти профессионально. Но сейчас это ощущалось иначе. Каждый глоток отдавался где-то в груди тёплой, пульсирующей волной. Он чувствовал, как кровь Севена наполняет его, даёт силы, и в этом было что-то сокровенное, почти интимное, чего он раньше не замечал. Кровь была тёплой, чуть солоноватой на вкус, но сейчас она казалась ему сладкой — потому что она принадлежала этому человеку, потому что это была последняя капля, которая связывала их так близко. Он пил ровно столько, сколько нужно, контролируя себя, но при этом не мог оторвать взгляда от лица Севена. Тот сидел с прикрытыми глазами, чуть запрокинув голову, и выглядел таким уязвимым, таким доверчивым, что у Эллиота внутри всё переворачивалось. Он видел, как Севен слегка сжимает пальцы в кулак, как его дыхание становится чуть глубже, но он не жаловался, не отстранялся — он просто позволял Эллиоту делать то, что нужно. И в этом было столько доверия, столько тепла, что Эллиот почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он моргнул, прогоняя их, и отстранился — медленно, почти неохотно, чувствуя, как на губах остаётся знакомый металлический привкус. Он вытер уголок губ тыльной стороной ладони и посмотрел на Севена. Тот уже открыл глаза и смотрел на него с той самой тёплой, мягкой улыбкой, от которой у Эллиота внутри всё переворачивалось. — Всё? — спросил Севен, и голос его звучал спокойно, без напряжения. — Да, — выдохнул Эллиот, и голос его дрогнул. — Всё. Севен опустил руку, слегка сжимая пальцы, и на его запястье уже начали затягиваться две маленькие красные точки. Эллиот смотрел на них и чувствовал, как внутри него что-то меняется — как это тепло, эта близость, этот последний приём становятся точкой невозврата. Он больше не мог притворяться, что ничего не чувствует. — Спасибо, — сказал Севен, и в его голосе была та же тёплая благодарность, что и всегда. — Ты справился. Это было легче, чем обычно. — Да, — ответил Эллиот, сглатывая комок в горле. — Наверное, потому что я знал, что это последний раз. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине было всё — и облегчение, и грусть от того, что это заканчивается, и что-то новое, что только начинало зарождаться между ними. — Ну что, — сказал наконец Севен, отводя взгляд и стараясь придать голосу лёгкость. — Чай? Эллиот улыбнулся — слабо, но искренне. — Да, давай. И, когда Севен поднялся с дивана и направился к кухне, Эллиот смотрел ему вслед и думал о том, что, возможно, этот последний приём крови был не концом, а началом чего-то нового. Чего-то, чему он был готов дать шанс. Он откинулся назад, падая полностью на диван, и закрыл лицо руками. Тело его было тяжёлым, словно свинцовым — после всего пережитого, после напряжения и облегчения, после этого последнего, самого важного приёма, который почему-то отозвался в груди не только усталостью, но и странной, тягучей пустотой. Мысли путались и скорее походили на кашу — обрывки вчерашнего дня, голос Теламона, лицо Севена, его улыбка, его тёплые руки, его голос, который всё ещё звучал в ушах. Но среди этого хаоса сияла одна, яркая и отчётливая мысль, которая дала Эллиоту цель, ради которой он готов был бороться. Разобраться, что он чувствует. Он прислушался к себе, к тому, что творилось у него внутри, и понял, что это не просто благодарность и не просто привязанность. Это было чем-то большим — тем, чему он боялся дать имя, тем, что пугало его своей силой и одновременно согревало, как тот самый чай, который Севен сейчас, наверное, заваривал на кухне. — Что со мной происходит? — прошептал он в пустоту, чувствуя, как от этого вопроса по телу пробегает дрожь. Он убрал руки от лица и уставился в потолок, пытаясь найти ответ в узорах старой штукатурки. Где-то на кухне звякнула кружка, зашумела вода, и эти простые, бытовые звуки отзывались в груди чем-то тёплым, почти родным. Он подумал о том, что Севен стал для него не просто спасителем или другом. Он стал кем-то, без кого этот дом казался пустым, без кого утро теряло свой смысл. И осознание этого было одновременно пугающим и освобождающим. — Ну что, — раздался голос Севена из кухни, прерывая его мысли. — Я тут оказывается, где-то зелёный чай хранил. Так что какой будешь? Эллиот улыбнулся, чувствуя, как от этого простого вопроса внутри разливается что-то тёплое и светлое. — Чёрный, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С тремя ложками сахара. Как ты любишь. На кухне на мгновение повисла тишина, а потом послышался тихий, тёплый смех Севена. — Запомнил, значит, — сказал он, и в голосе его звучала та самая мягкая, ласковая нотка, от которой у Эллиота внутри всё переворачивалось. — Запомнил, — тихо ответил он, обращаясь скорее к себе, чем к Севену. И в этот момент он понял: он не просто хочет разобраться в своих чувствах. Он хочет дать им шанс. Шанс на то, чтобы это «что-то» стало началом чего-то настоящего. Чего-то, что стоит того, чтобы за него бороться.