Часть 3
22 апреля 2026 г., 19:00
Фраза «у меня отвисла челюсть» казалась слабым преувеличением. Скорее, всё её лицо решило устроить враждебный захват пола.
Шин Юна просто стояла, вцепившись в стопку классического винила, словно в щит против ядерной атаки, что, честно говоря, было довольно точной аналогией происходящего.
Хан Джисон. Тот самый Хан Джисон. Стоит в её пыльном глухом переулке и выглядит так, будто только что сошёл с обложки журнала для спецвыпуска «Миллиардеры-техномагнаты, которые тайно управляют вашей жизнью».
— Хан... Джисон? — наконец выдавила она. Это прозвучало не как вопрос, а скорее как предсмертный хрип голубя. Её мозг, обычно довольно острый, только что перезагрузился с фатальной ошибкой.
Он снова продемонстрировал ту самую обезоруживающе милую улыбку с «беличьими щечками». Это пугало. Словно щенок, пытающийся продать вам подержанный автомобиль. Очень дорогой и, скорее всего, краденый автомобиль.
— Единственный и неповторимый, — подтвердил он, небрежно пожав безупречно скроенными плечами. Ткань его костюма, вероятно, была мягче, чем вся её коллекция постельного белья. — А вы, если я правильно опознал, Шин Юна.
— Откуда... откуда вы знаете моё имя? — потребовала она ответа, пытаясь добавить голосу твёрдости, но получился лишь писк. Это было нелепо. Похоже на пробуждение в плохой дораме. Или в очень, очень странной комедии.
Он усмехнулся. Звук был низким, приятным. Слишком приятным.
— Юна-сси, я считаю своим долгом всё знать. Особенно о голосах, которые привлекают моё внимание. Ваше вчерашнее выступление было... запоминающимся.
Он замолчал, оглядывая грязный переулок с видом вежливого пренебрежения.
— Хотя заведение, должен сказать, не воздало вам должное. Очень... аутентично. В стиле «шик бедного художника», вы не находите?
Юна почувствовала, как яростный румянец заливает шею. Аутентично? Бедного художника? Он преподнес это как выбор, как причудливую эстетику. А не как сокрушительную реальность черного списка и выживания на грани нищеты.
— Послушайте, — сказала она, и в её голосе появилась сила, искра прежнего огня. — Я не знаю, чего вы хотите. Но я занята. И я не даю автографы в подворотнях.
Она сделала движение, чтобы закрыть дверь.
Он просто приставил идеально начищенный лофер к дверной раме, блокируя её. Без силы, просто как случайное, неподвижное препятствие.
— О, я здесь не за автографом, Юна-сси. Я здесь ради... переговоров.
Его глаза, темные и умные, впились в неё.
— И уверяю вас, вы не слишком заняты для этого разговора.
Она ощетинилась.
— И почему же? У меня есть работа. У меня есть жизнь. Какая-никакая.
Жизнь, состоящая из сортировки пыльных пластинок и поедания рамёна, но это мелочи.
— Потому что, — сказал он, и улыбка осталась на месте, но в ней появился новый, более холодный оттенок. — Эта «работа» едва покрывает аренду, ваша «жизнь» — это прятки в тенях, а ваша «музыка» исполняется под псевдонимом в клубах, которые не принесут вам ничего, кроме местной сомнительной славы. Вам обещали звезды, Юна-сси. А дали каморку для швабр.
Он знал. Он знал всё. То, как небрежно он препарировал всё её существование, её неудачи, разочарования, глубочайшие комплексы, было похоже на холодный всплеск воды. Или на ведро льда. Прямо в лицо.
— Вы подготовились, — сказала она, пытаясь съязвить, но голос прозвучал побежденно.
— Основательно, — подтвердил он. — Это моя специализация. Я знаю о Starlight. Я знаю о коррупции, которую вы разоблачили. Я знаю, как они уничтожили ваше имя, как они позаботились о том, чтобы ни один законный лейбл не подошел к вам и на пушечный выстрел. Я знаю о музыке, которую вы пишете сейчас, о песнях под другим именем — тех, что лучше всего в чартах, но гниют на вашем жестком диске.
Он неопределенно махнул рукой.
— Я также знаю, что вы это ненавидите. Эту анонимность. Эти прятки. Вам не нужна слава, нет, вы от неё отреклись. Но вы хотите справедливости. Вы хотите мести. Вы хотите очистить своё имя. И вы хотите петь, Юна-сси. По-настоящему петь. Не только для кучки пьяных посетителей, но и для всего мира. Вы хотите вернуть всё, что они у вас украли.
У неё перехватило дыхание. Он не просто наблюдал. Он видел её. Её самые сокровенные, тайные желания были выставлены напоказ в грязном переулке этим... этим ходячим ребусом. Это было ужасающе. И тошнотворно. И... странно волнующе, каким-то темным, извращенным образом. Никто и никогда не понимал её амбиций, её ярости, её тихого отчаяния так, как он. Даже Джихун.
— Чего вы хотите? — спросила она почти шепотом. Классический винил в руках внезапно стал невыносимо тяжелым.
Его улыбка расширилась, окончательно потеряв невинный вид. Теперь это был лис. Хищник.
— Всё просто, — сказал он, и его голос немного понизился, превратившись в низкое, гипнотическое мурлыканье. — Я верну вам всё, что вы потеряли. Вашу сцену. Ваше имя. Ваш голос. Возможность похоронить Starlight Entertainment под горой цифровых долгов и общественного презрения, если это то, чего вы действительно желаете. Я сделаю так, что вы будете петь для миллионов, для миллиардов. Я сделаю вас неудержимой.
Он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию, и всё тело Юны напряглось. Она не могла пошевелиться. Казалось, он пригвоздил её одним только взглядом. Воздух вокруг внезапно наэлектризовался, стал густым от невысказанной силы.
— Но взамен... — он сделал паузу, позволяя тишине растянуться, давая весу своих слов осесть. Он наклонился ближе, и голос его теперь был лишь шепотом, предназначенным только для её ушей. — Вы. Вы будете моей.
Юна моргнула. Раз. Два. Её мозг, едва оправившийся от фатальной ошибки, тут же снова завис.
— Моей? — повторила она, и слово прозвучало чуждо, невозможно. Как фраза из плохого кино. Или, опять же, из ужасной драмы. — Что это вообще значит? Я не... я не собственность.
Он выпрямился, не сводя с неё глаз.
— Конечно, нет. Не в буквальном смысле. Нет, Юна-сси, вы не поняли. Я не хочу владеть вами. Я хочу, чтобы вы были моей. Моей артисткой. Моим проектом. Моим творением. Моей одержимостью. Каждая нелепая, сломленная, яростная частичка вас — в моем распоряжении. Ваш талант, ваше время, ваш образ, ваше будущее... всё это будет работать под моим руководством. Вы станете моим шедевром.
Он снова жестикулировал своей изящной рукой, словно набрасывая план её новой жизни.
— Когда я говорю «моя», я имею в виду, что вы существуете на моей орбите. Ваша карьера, ваш публичный образ, даже ваша личная жизнь, в какой-то степени, будут управляться Foxglove. Мной. Я буду архитектором вашего возвращения, пастырем вашей мести. И вы пойдете туда, куда я поведу.
Её кровь похолодела, а затем вспыхнула от негодования. Это не было партнерством. Это не было даже честным обменом. Это было... рабством. Высокотехнологичным, в лайковых перчатках, тонко завуалированным, пугающим рабством.
— Вы сумасшедший, — прошептала она, качая головой. — Я никогда не соглашусь на такое. Мною не будут управлять. Снова нет. Больше никогда.
Он продолжал улыбаться. Этой чертовой сладкой улыбкой с «беличьими щечками», которая была какой угодно, только не доброй.
— О, Юна-сси, — вздохнул он почти нежно, словно объясняя простую концепцию неразумному ребенку. — Контроль — это иллюзия. Вы думаете, что сейчас свободны? Вы — призрак. Шепот. Вы живете в клетке, построенной из страха и черных списков индустрии. Я предлагаю вам другую клетку. Позолоченную. С целой сценой внутри. И зрителями. Мировой аудиторией.
Он наклонил голову.
— К тому же, вами и так управляют, не так ли? Ваше прошлое. Ваша ярость. Ваше отчаяние. Единственная разница в том, что со мной эти вещи станут оружием. И бить этим оружием будете вы.
Юна почувствовала головокружительный коктейль эмоций. Ярость. Абсолютная, обжигающая ярость от его высокомерия, от его способности видеть её насквозь, от его насмешки над её нынешним существованием. Унижение — потому что он был прав.
В каждом слове.
Она была в отчаянии.
Отчаянно искала выход, отчаянно искала путь к искуплению, отчаянно хотела заставить их заплатить.
И под всем этим — крошечный осколок ужасающего, коварного искушения. Потому что то, что он предлагал... это было всё. Всё, что она потеряла. Всё, о чем она до сих пор мечтала в свои самые темные и тихие моменты.
— А если я скажу «нет»? — бросила она вызов, и голос её охрип. Казалось, горло сдавило.
— Тогда вы продолжите быть Lune, — сказал он, его тон оставался сводящим с ума спокойным, почти скучающим. — Вы продолжите петь в этом милом маленьком клубе ещё несколько лет. Вы продолжите писать песни, которые не услышит никто за пределами вашего круга. Вы продолжите барахтаться в своей анонимности. А Starlight? Они продолжат процветать. Безнаказанно. Нетронутыми.
Он пожал плечами.
— Это выбор, Юна-сси. Ваш выбор. Но, я думаю, вы поймете, что есть только один логичный ответ.
Он снова наклонился к ней, подавляя своим присутствием в маленьком грязном переулке. Запах его дорогого одеколона — чего-то древесного и изысканного — наполнил её чувства.
— Я не прошу вашей любви, Юна-сси, — промурлыкал он, и его глаза блеснули. — Я прошу ваших амбиций. Вашего таланта. Вашей злости. Всего, что делает вас — вами. Потому что у этих вещей очень высокая цена. И я намерен заплатить её. Сполна.
Он выпрямился, с легкой понимающей улыбкой на лице. Мягкие щеки, почти невинные глаза. Всё — ложь. Перед ней стоял Король Алчности. И он делал ей предложение, от которого она в глубине души знала, что не сможет отказаться. Как бы сильно ей ни хотелось его ударить. Как бы сильно ни кричала в протесте её гордость.
Он предлагал ей луну с неба. Но взамен хотел её душу. И она была в ярости. В абсолютной, неистовой ярости. Но она также была неоспоримо, пугающе в отчаянии. Пластинки немного скользнули в её дрожащих руках. Это был он. Тот самый контракт. Невозможное, сокрушающее душу предложение.
