Часть 4
23 апреля 2026 г., 19:00
В тот момент, когда Хан Джисун убрал свой безупречно сшитый лофер от её хлипкой задней двери, переулок, казалось, затаил дыхание. Юна стояла неподвижно, вцепившись в классический виниловый диск так, словно в нем были заключены тайны вселенной. Что в тот момент казалось менее безумным, чем то, что только что произошло.
«Жаль, что он пропадает впустую». Эти слова эхом отдавались в её голове. Не только слова, но и его улыбка. Эта абсолютно невыносимая улыбка со сладким лицом. Лживые беличьи щечки. Бархатный голос, обещающий ад в роскошной упаковке.
Она всерьез подумывала швырнуть винил ему в спину, но: а) это была собственность компании, б) ей нужна была эта работа, и в) у него, вероятно, были какие-то ниндзя-рефлексы, он поймал бы его в воздухе, а затем использовал как рычаг против неё. «Видите, Юна-сси? Порча имущества. Добавим к контракту».
Она захлопнула дверь, слишком сильно, так что полки внутри загремели. Минжун, её жизнерадостный коллега, высунул голову из подсобки: «Все в порядке, Юна? Прозвучало как небольшое землетрясение».
— Просто... перестановка, — пробормотала она, не глядя на него. Ей хотелось забиться в самый глубокий и темный угол склада и притвориться, что последних пяти минут не существовало. Хан Джисун не приходил. Он не предлагал ей фаустовскую сделку. Она не стояла как оглушенный олень, слушая, как он разбирает на части всю её жизнь. Нет. Полный бред. Лихорадочный сон.
— Ладно, — скептически сказал Минжун. Наверное, он подумал, что у неё очередные «капризы», которых в последнее время было немало. — Ну, не ломай ничего. Мистер Чо ненавидит, когда мы царапаем Моцарта. — Он скрылся в торговом зале.
Юна осторожно поставила винил на полку, её руки все еще немного дрожали. Она прислонилась к пыльной стене, закрыв глаза. Так. Глубокий вдох. Сосчитай до десяти. Представь, что этого не происходит.
Но это происходило. Образ его лица, небрежная дерзость его предложения, то, как он просто знал о ней всё. Это было слишком реально.
«Ты будешь моей».
Эти слова бились в её черепе, как безумный мячик для пинг-понга. Моя. Моя. Моя. Ей хотелось смеяться. Ей хотелось кричать. Ей хотелось ударить что-нибудь, желательно его самодовольное сладкое лицо. Кем он себя возомнил? Злодеем из дорамы? Это реальная жизнь, а не вебтун. Люди не подходят к тебе просто так и не заявляют, что ты «их».
Но, судя по всему, Хан Джисун именно так и сделал.
Она пробыла в подсобке добрых десять минут, притворяясь, что пересчитывает инвентарь, но на самом деле пытаясь вернуть хоть какое-то подобие спокойствия. В голове был запутанный клубок ниток. С одной стороны: абсолютное, неоспоримое, нутряное «НЕТ».
Сама мысль о том, что кто-то, кто-то еще, снова получит такой контроль над её жизнью, карьерой, её личностью, вызывала у неё физическую тошноту. Она зубами и когтями вырывалась из той золотой клетки в «Starlight».
Она пожертвовала всем ради своей независимости, какой бы жалкой эта независимость ни была. Добровольно вернуться во что-то подобное, пусть даже к другому, возможно, более пугающему захватчику? Ни за что. Абсолютно нет. Её нутро кричало об этом. Каждая клеточка её существа восставала против этого.
Но была и другая сторона. Коварная, шепчущая.
«Твоя сцена вернется. Твое имя. Твой голос».
Эти слова тоже отдавались эхом. У них был другой резонанс. Мягкий, манящий гул, который задевал самые глубокие, самые сокровенные уголки её сердца. Те части, которые всё еще ныли по свету прожекторов, по реву толпы, по чистой радости выступления без страха.
Её имя. Шин Юна.
Не Люн, анонимный призрак. Её собственное имя — очищенное, незапятнанное, прославленное. И её голос. Больше не запертый в тускло освещенном подвале, а парящий, достигающий ушей людей по всему миру. И самый главный крючок: «Возможность похоронить "Starlight Entertainment" под горой цифровых долгов и общественного презрения».
Месть. Это слово на вкус было сладким и опасным. Это был запретный плод, а Джисун предлагал ей целый сад.
Остаток дня она проработала как в тумане, механически сортируя пластинки и неопределенно улыбаясь покупателям. Её разум был полем битвы. Каждая логическая часть её сознания взывала к осторожности, предостерегая от этой пугающей песни сирен. Он дьявол. Он манипулятор. Он видит в тебе игрушку, проект. Он пережует тебя и выплюнет. Посмотри, что случилось в прошлый раз!
Но затем другой голос, который она пыталась подавлять годами, шептал:
А что, если? Что, если он — единственный путь? Что, если это твой единственный шанс заставить их заплатить? Что, если это единственный способ снова петь, по-настоящему петь, для миллионов, которых ты можешь достичь?
Вечером она закрыла магазин вместе с Минжуном, заставляя себя поддерживать светскую беседу. «Тяжелый день, Юна?» — спросил Минжун, чувствуя её отстраненность. «Ты выглядишь так, будто сражаешься с призраком».
— Что-то вроде того, — пробормотала она, натягивая поношенную куртку. Призрак. Или, может быть, лис в костюме.
Она шла домой через вечерний Сеул, наполненный привычной какофонией машин, неоновых вывесок и далекого гула голосов. Но всё, что она слышала, — это голос Джисуна. «Жаль, что он пропадает впустую». Это задело за живое. Потому что это было правдой. Её талант, её страсть — всё это тлело, неиспользованное, покрываясь пылью.
Когда она, наконец, отперла дверь своей квартиры, Туна, её взъерошенный рыжий кот, тут же обвился вокруг её лодыжек, мурлыча, как ржавый мотор. Она взяла его на руки, уткнувшись лицом в мягкую шерсть.
— Туна, — сказала она приглушенно. — Я встретила сегодня очень страшного человека. Он хочет владеть мной.
Туна лишь бездумно мял её плечо лапами. «Мяу».
— Да, мяу, именно, — вздохнула она, опуская его на пол. — Он типа суперзлодея, но с очень красивыми волосами и шокирующе милой улыбкой. И он знает всё. Всё, Туна. Мое настоящее имя, мое старое агентство, мое нынешнее жалкое существование на дошираке. — Она мерила шагами свою крошечную гостиную — одну комнату с футоном, мини-холодильником и любимой гитарой. — Он, по сути, сказал, что моя жизнь — отстой, что, конечно, грубо, но... точно.
Туна запрыгнул на футон, наблюдая за ней своими немигающими желтыми глазами.
— А потом он сказал, что вернет мне всё, — продолжала она, дико жестикулируя. — Мою сцену, мое имя, мой голос. Сказал, что может похоронить «Starlight». По-настоящему похоронить. Заставить их заплатить. И что он хочет взамен? По сути, мою душу. Он хочет, чтобы я была «его». Его проектом. Его одержимостью. Ты веришь в такую дерзость?
Туна потянулся, зевнул и принялся агрессивно вылизывать лапу. Очевидно, он был глубоко погружен в её экзистенциальный кризис.
— Это ведь ловушка, да, Туна? — спросила она кота. — Так и должно быть. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Такие сделки заключают отчаявшиеся люди, а потом жалеют об этом всю жизнь. Помнишь, что случилось с Ким Сорой? Она подписала контракт с той сомнительной группой, и в итоге снимается в нелепой рекламе и выглядит совершенно несчастной. Это, наверное, хуже. Намного хуже.
Она рухнула на футон, напугав Туну, который сердито посмотрел на неё, прежде чем снова улечься. — Но, Туна, представь. Представь, как я снова пою «Ashes & Diamonds» на настоящей сцене. Не в той душной пещере. На сцене с нормальным светом. И перед людьми, которые действительно хотят это слушать. А не просто перед пьяными бизнесменами.
Она закрыла глаза, и в её сознании вспыхнула яркая картина: тысячи лайтстиков, синхронно раскачивающихся на огромном стадионе. Её голос, чистый и сильный, усиленный динамиками, заполняет всё пространство. Неподдельные эмоции её песен доходят до каждого человека. Аплодисменты, оглушительные, вдохновляющие. Её имя, Шин Юна, на гигантском экране. И лица руководителей «Starlight», искаженные гневом и неверием, наблюдающие за её триумфом.
По спине пробежал холодок. Это был соблазнительный образ. Опасный.
— Но цена, Туна, — пробормотала она коту, который теперь тщательно вылизывал хвост. — Цена — это я. Каждая моя запутанная, сломленная, неистовая часть. Он так и сказал. «Моя одержимость». — Она снова вздрогнула, но не от холода, а от чего-то другого. Чего-то волнующего и ужасающего одновременно.
Она взяла телефон, пролистывая контакты. Она подумала о том, чтобы позвонить Джихуну. Он был её «голосом разума», её проверкой на реальность. Но что она вообще скажет? «Эй, друг, сам дьявол только что предложил мне сделку, и я подумываю согласиться, хотя нутро велит бежать»? Он либо решит, что она сошла с ума, либо скажет ей лечь поспать. Скорее всего, и то, и другое.
И всё же ей нужно было с кем-то поговорить. Хотя бы для того, чтобы самой услышать, как она пытается сформулировать это безумие. Она набрала Джихуна.
— Юна-я! — приветствовал её бодрый голос Джихуна, всегда чуть более громкий, чем нужно. — Что стряслось? Опять не замышляем свержение правительства?
— Хуже, — сказала Юна, падая на спину на футон. Туна запрыгнул ей на живот, мурлыча. — Кажется, я только что встретила самого дьявола. В дизайнерском костюме. И он предложил мне работу.
Джихун рассмеялся. — Работу? Платит хорошо? Скажи ему, что я ищу место бариста. Желательно там, где меньше проливают на пол.
— Нет, Джихун, послушай, — настояла Юна, садясь. — Этот парень... он Джисун. Хан Джисун. Из «Foxglove».
На другом конце повисла тишина. Затем послышался резкий вдох. — Хан Джисун? Тот самый из «Foxglove»? Миллиардер, техно-гений, который практически владеет темными уголками интернета? Тот самый Хан Джисун? — Голос Джихуна внезапно стал намного тише, растеряв привычную веселость.
— Он самый, — мрачно подтвердила Юна. — Он приходил в клуб вчера вечером. А сегодня заявился к задней двери магазина пластинок. Как жуткий богатый сталкер.
— Ладно, это становится странным, — сказал Джихун. — Чего он хотел? Приватный концерт? Хотел купить твою гитару за бешеную сумму? Я слышал, этот парень коллекционирует всякие странные штуки.
— Он хочет... всё, — медленно проговорила Юна, стараясь подобрать слова так, чтобы не показаться окончательно сумасшедшей. — Он сказал, что вернет мне сцену, имя, голос, месть «Starlight». Всё.
— И в чем подвох? — спросил Джихун, и в его голосе зазвучало искреннее беспокойство. — С такими парнями всегда есть подвох. Наверное, хочет, чтобы ты продала органы для науки или вступила в какую-нибудь странную секту.
Юна вздохнула. — Он сказал... он хочет, чтобы я была «его». Его артисткой. Его проектом. Его одержимостью. — Она помолчала и добавила: — Он, по сути, сказал, что хочет контролировать всю мою жизнь и карьеру.
Снова долгое молчание со стороны Джихуна. Затем он издал тихий свист. — Ого. Это... жестко. Даже для Хан Джисуна. Ходят слухи, что он безжалостен, но это уже какой-то новый уровень «коллекционирования людей как трофеев».
— Вот именно! — воскликнула Юна. — Это ужасная затея. Мое нутро кричит. Мое прошлое кричит. Каждая рациональная мысль в моей голове орет: «Беги, Юна, беги так быстро, как только можешь, в противоположную сторону!»
— Значит, ты отказалась, да? — спросил Джихун с надеждой в голосе.
Юна замялась. — Я не сказала «да». Но я и не сказала «нет». Он очень... убедителен. И он просто выложил всё, о чем я мечтала. Всё, что я считала невозможным. — Она посмотрела на Туну, который теперь крепко спал у неё на животе. — Он предложил месть, Джихун. Месть «Starlight». Ты знаешь, как сильно я этого хочу.
— Знаю, — мягко сказал Джихун. — Но какой ценой? Твоя свобода? Твоя душа? Это звучит как фильм ужасов, Юна.
— Я знаю! — крикнула она, дергая себя за волосы. — Но что, если это единственный путь? Что, если это буквально мой единственный шанс действительно что-то сделать, снова петь, заставить их заплатить? Что, если оставаться «свободной» — значит вечно быть нищей и безымянной?
Она встала и снова начала мерить комнату шагами, отчего Туна бесцеремонно свалился с её живота. Он недовольно сверкнул глазами, а затем снова запрыгнул на футон.
— Он назвал мой голос «потраченным впустую», — сказала она Джихуну с новыми нотками в голосе. — И он не ошибся. Он действительно тратится впустую. Я трачу его впустую. Прячусь здесь. Играю для скучающих клерков. Это не то, ради чего я работала. Не то, ради чего я чуть не погибла, противостоя «Starlight».
— Это паршивая сделка, — повторил Джихун, почти как мантру. — По-настоящему, искренне ужасная сделка. Не делай этого, Юна.
— Но это соблазнительно, Джихун, — призналась она, и её голос едва поднялся выше шепота. — Более соблазнительно, чем что-либо за последние три года. Это надежда. Темная, извращенная, возможно, отравленная надежда, но всё же надежда. И я так устала быть безнадежной.
Она остановилась, глядя на свое отражение в темном пыльном окне. Она видела Люн, измученную артистку, прячущуюся в тени. Но она также видела проблеск Шин Юны — девушки, которая мечтала о большем, которая давала отпор, которая отказывалась молчать. Джисун увидел этот проблеск. Он знал, что он там. И он на это рассчитывал.
Он сказал, что никогда не дает, если не забирает больше взамен. Она это знала. Он сказал, что подстроил игру. Это она тоже знала. Но, может быть, только может быть, она была достаточно в отчаянии, чтобы сыграть. Может быть, она была достаточно «серой» в плане морали, чтобы рискнуть.
Соблазн вернуть свою жизнь, свое имя, свой голос, даже под его пугающим контролем, обладал мощной, неоспоримой силой.
Её нутро всё еще кричало «нет», но новая, опасная мысль пустила корни:
«А что, если я смогу сыграть с ним в ответ? Что, если я заберу то, что мне нужно, и сбегу до того, как он заберет всё?»
Это была глупая мысль. Отчаянная мысль. Но это была мысль. И одно это уже было пугающим проблеском надежды.
