Часть 7
26 апреля 2026 г., 19:00
Итак, Хан Джисон хотел услышать что-то новое. Что-то, в чем кричало бы «Шин Юна». А Юна просто хотела кричать. Громко. Желательно в очень толстую звуконепроницаемую подушку, у которой также была бы удобная кнопка отключения звука для генеральных директоров-миллиардеров.
Она поправила свою старую гитару; дерево под пальцами ощущалось гладким и знакомым. Честно говоря, это казалось ее последней ниточкой, связывающей с реальностью. Эта студия с абсурдным количеством экранов и собственным «штатным баристой» (она видела его раньше — очень серьезный молодой человек готовил латте так, будто проводил операцию на мозге) казалась другой планетой. Очень блестящей и очень пугающей планетой.
Джисон сидел напротив нее, расслабленный, в дорогих спортивных штанах, потягивая свой американо. Он выглядел так, будто просто отдыхает дома, собираясь посмотреть дораму. Но его глаза были острыми. Они не упускали ничего. Она знала, что он препарирует ее: каждое нервное движение, каждый поверхностный вдох. Это выбивало из колеи.
— Ну? — поторопил он, слегка наклонив голову. — Не стесняйся, Юна-сси. Я, в буквальном смысле, плачу тебе за выступление. Не разочаровывай меня.
Она прищурилась.
— Я не стесняюсь. Я просто... обычно играю для людей, которые не думают, что владеют моей душой.
Он усмехнулся — низкий, мягкий звук.
— Незначительная формальность, не согласна? В любом случае. Играй.
Она сверлила его взглядом еще секунду, затем вздохнула. Ладно. Сделала глубокий вдох. Она не позволит ему увидеть ее нервозность. Она подумала о песне «Ashes & Diamonds». Нет. Эту он уже знал.
Ей хотелось сыграть что-то, что он еще не успел разобрать по косточкам. Что-то сырое. Что-то, что она написала буквально на прошлой неделе, еще «горячее» от разочарования. Песня называлась «Стеклянная клетка». О чувстве ловушки, даже когда прутья невидимы. Очень в ее стиле.
Пальцы нашли начальные аккорды — траурную, повторяющуюся мелодию, которая постепенно ускорялась. Ее голос, поначалу нерешительный, набрал силу. Она вложила в него все: годы горечи, несправедливость, грызущий голод по тому, что было украдено.
Текст был простым и суровым. Стены незримы, прутья неслышны, но я всё еще в плену их слов. Она закрыла глаза, позволяя эмоциям вести ее, как она делала это в «The Velvet Underground». Это была ее правда. Ее боль. Ее искусство.
Когда последняя нота затихла, в роскошной студии повисла тяжелая тишина. Юна открыла глаза, готовясь к критике. Она ожидала чего-то пренебрежительного, чего-то вроде «отсутствия коммерческой привлекательности» или «слишком много ангста».
Джисон просто сидел. Неподвижно. Без улыбки. Выражение его лица было нечитаемым. Он сделал еще глоток кофе.
— Ну? — потребовала Юна, теряя терпение. Ожидание было хуже самой критики. — Это тоже «впустую»?
Он медленно, нарочито поставил чашку.
— Нет, — сказал он тихим голосом. — Это не впустую. Это... остро. Без фильтров. И пропитано глубокой, очень глубокой яростью. — Он наклонился вперед, его взгляд пронзал насквозь. — Ты написала это недавно, не так ли? На прошлой неделе, возможно? Эмоция всё еще... нестабильна.
Юна вздрогнула. Как он узнал?
— Откуда вы—
— Я знаю, — прервал он ее пренебрежительно. — Это моя работа. Теперь давай поговорим о «Стеклянной клетке». Мелодия сильная. Повторяющаяся, да, но эффективная. Твое вокальное исполнение... оно сырое. Немного неотесанное, возможно, но оно передает эмоцию. Текст... прямой. Почти жестоко прямой. Хорошо.
Она моргнула. Хорошо? Он действительно сказал «хорошо». Она ждала «но». Оно всегда следовало за похвалой.
— Однако, — продолжил он, и вот оно, неизбежное «однако». — Это звучит немного однообразно, Юна-сси. Ты поешь о стеклянной клетке, но ты всё еще заперта внутри нее. В песне нет и намека на побег. Ни капли надежды. Никакого... поворота игры. — Он постучал пальцем по столу. — Это песня жертвы. А вы, Юна-сси, не жертва. Больше нет. Не в том случае, если вы работаете со мной.
Юна ощетинилась.
— Это песня о чувстве безысходности! О моей реальности!
— О твоей прошлой реальности, — поправил он твердым голосом. — Твоя нынешняя реальность со мной заключается в том, чтобы превратить эту стеклянную клетку в оружие. Разбить ее. Использовать осколки, чтобы резать своих врагов. Эта песня должна эволюционировать. Нужен сдвиг. Поворот. От отчаяния к вызову. От жертвы к... победителю.
Он встал и подошел к массивному микшерному пульту. Его пальцы летали по элементам управления, нажимая кнопки и регулируя фейдеры. Экраны мерцали данными, которые она даже не могла начать понимать.
— Нам нужно переосмыслить бридж (переход). Тот траурный гитарный рифф? Он должен разрастись. Стать чем-то мощным. И вокал... ты берешь эти высокие ноты, да. Но они звучат почти как плач. А я хочу рев. Декларацию. А не крик о помощи.
Он наклонился ближе к микрофону на пульте.
— Попробуй второй куплет еще раз. Но на этот раз представь, что ты поешь не просто стенам клетки. Представь, что ты поешь людям, которые тебя туда посадили. И ты говоришь им, что идешь за ними.
Юна уставилась на него. Это было не то, чего она ожидала. Она думала, он попытается заставить ее звучать нежнее, более коммерчески. А он просил ее отдаться гневу. Сделать его оружием. Это было... тревожно. И странно волнующе.
— Ладно, — сказала она немного дрожащим голосом. — Я попробую.
Она зашла в вокальную кабину; их разделяло гигантское звуконепроницаемое окно. Казалось, будто она в аквариуме, а Джисон — молчаливая, наблюдающая акула по ту сторону. Микрофон, который, вероятно, стоил дороже ее машины (если бы она у нее была), висел прямо перед ней. Она надела наушники. Голос Джисона, чистый и четкий, зазвучал в них:
— Готова, Юна-сси? С начала второго куплета. Представь лицо директора Пака. Представь, как он слушает. И заставь его пожалеть обо всем.
Юна сжала челюсти. Директор Пак. Человек, который улыбался ей в лицо, разрушая ее карьеру. О, она могла представить его лицо. Очень отчетливо.
Она начала играть. Пальцы всё еще казались немного затекшими, но гнев был мощным топливом. Она спела второй куплет, пытаясь направить в него всю ярость и вызов.
— Нет, нет, стоп, — голос Джисона вмешался резко и немедленно. — Твой тон. Он слишком... скорбный. Ты больше не грустишь, Юна-сси. Ты в ярости. И ты сильная. Проецируй это. Сделай свой голос кулаком. Меньше вздохов, больше... насмешки.
Юна нахмурилась.
— Насмешки? Вы хотите, чтобы я пела с насмешкой?
— Это метафора, Юна-сси, — сказал он раздраженно. — Значит, добавь в голос «кусачести». Больше презрения. Меньше «бедная я», больше «вы об этом пожалеете». Попробуй еще раз.
Она закатила глаза, но сделала. Она подумала о всех бессонных ночах, о лапше быстрого приготовления, о всех тех моментах, когда хотела сдаться. Подумала о новой блестящей группе-новичке из «Starlight», поющей пустые песенки, пока ее собственная музыка пылилась. И она запела. На этот раз в ее голосе появилась новая острота, сырая, почти гортанная сила в определенных фразах.
— Лучше, — сказал Джисон с тенью одобрения в голосе. — Гораздо лучше. Теперь бридж. Эта кульминация. Я хочу, чтобы она взорвалась. Вот здесь. — Он указал на форму волны на своем экране. — Представь, как разбивается стекло. Разлетается на миллион осколков. И ты выходишь. Невредимая. С окровавленной, но победной улыбкой.
Он давил на нее. Сильно. Требуя эмоциональной интенсивности, которую она редко показывала даже самой себе. Это было изнурительно. И всё же... в его убежденности что-то было. Он видел в ее музыке, в ее голосе что-то, что она похоронила. И он заставлял это выйти наружу.
Они работали над «Стеклянной клеткой» часами. Часами. Казалось, прошли дни. Он заставлял ее петь одну и ту же строчку снова и снова, пока горло не начало болеть. «Еще раз, Юна-сси. Больше убежденности. Я хочу чувствовать вес каждого слога». «Нет, эта нота слишком мягкая. Сделай ее пронзительной». «Твоё вибрато здесь слабое. Укрепи его. Заставь его вибрировать от гнева, а не просто звучать».
Юне хотелось швырнуть в него гитару. Правда, очень хотелось.
— Вы всегда такой... дотошный? — наконец огрызнулась она охрипшим голосом во время перерыва. Она пулей вылетела из кабины, глядя на него сквозь стекло.
Он просто пожал плечами.
— Совершенство требует дотошности, Юна-сси. А ты ведь хочешь совершенства, верно? Тебе нужен хит. Ты хочешь заставить «Starlight» пожалеть обо всем. Этого не добиться полумерами. — Он зашел в кабину, неся чашку чая. На этот раз не кофе. Вероятно, она выглядела так, будто нуждалась в чем-то успокаивающем.
— Вот, — сказал он, протягивая чашку. — Травяной. Полезно для горла. Не волнуйся, я не пытаюсь тебя отравить. Пока что. — Слабая, почти незаметная ухмылка.
Она выхватила чашку.
— Оборжаться.
— Серьезно, — сказал он на удивление мягко. — У тебя огромный потенциал. Но ты его прятала. Защищала. Теперь тебе нужно обнажить его. Выпустить всё это наружу. Тот гнев. Ту боль. Это твое топливо. Я здесь только для того, чтобы поджечь его. И направить пламя.
Он сел на табурет в кабине, жестом приглашая ее сесть напротив.
— Расскажи мне об этой песне. В какой именно момент ты чувствовала эту «стеклянную клетку» сильнее всего?
Юна замялась. Это было другое. Это не про вокальную технику. Это было... личное. Но его глаза были на удивление искренними. И она устала. Очень, очень устала.
— Это было... когда я получила окончательное уведомление от отраслевой ассоциации, — тихо сказала она, глядя в свой чай. — Официальное письмо. С печатью. Подписью. В нем говорилось, что я фактически персона нон грата. А потом я увидела пресс-релиз от «Starlight». Полное отрицание всего, что я сказала. Они называли меня нестабильной. Лгуньей. И тогда мой телефон просто... перестал звонить. Совсем. Друзья из других агентств, старые контакты, даже мой стилист. Исчезли. Пшик. Будто меня никогда и не существовало.
Она рассмеялась — безрадостный звук.
— Вот тогда я это и почувствовала. Стекло. Повсюду вокруг меня. Прозрачное, но неразрушимое.
Джисон слушал. Он не перебивал. Он не предлагал банальных утешений. Он просто слушал, выражение его лица было нейтральным, но глаза — напряженными.
— Хорошо, — сказал он через мгновение, и Юна чуть не выронила чай. — Используй это чувство. Именно это чувство. Эту холодную, удушающую тишину. Предательство. Направляй его. Каждый раз, когда поешь строчку «Стены незримы, прутья неслышны», я хочу, чтобы ты чувствовала то письмо в руке. Тот телефон, который не звонит.
Он встал.
— Пошли. Еще один дубль бриджа. На этот раз я хочу, чтобы в твоем голосе стекло разбилось по-настоящему. А не просто метафорически.
Юна вернулась к микрофону, чувствуя странную смесь обиды и... невольного восхищения. Он был монстром, да. Но он был монстром, который понимал ее боль. И он показывал ей, как превратить ее в оружие.
Она снова запела бридж. На этот раз она закрыла глаза и сосредоточилась на том моменте. Предательство. Тишина. Холодная, суровая реальность ее изоляции. И когда она дошла до кульминации, что-то внутри нее сдвинулось. Ее голос взлетел вверх — не с траурным плачем, а с сырой, гортанной мощью, которая ощущалась как первобытный крик. Это была не просто эмоция; это была чистая, неподдельная ярость, превращенная в звук.
Когда она закончила, ее трясло. Измученная. Опустошенная. Она подняла глаза. Джисон стоял у пульта спиной к ней, глядя на экраны. Он был совершенно неподвижен.
Затем он обернулся. Его глаза встретились с ее глазами сквозь стекло. И на этот раз не было ни ухмылки, ни игривого блеска. Только взгляд глубокого, тихого удовлетворения. Взгляд, который говорил: Вот оно. Я нашел это. То, за чем пришел.
Он взял гарнитуру.
— Чанбин, — сказал он в микрофон. — Отмени мою следующую встречу. Мы здесь надолго. Передай Хёнджину и Феликсу, что они могут зайти позже для своей сессии. Мы с Юной-сси только начинаем.
Юна просто смотрела на него. Ей хотелось упасть без сил. Ей хотелось кричать. Но она также чувствовала странный, тревожный трепет. Песня, её песня, преобразилась. Она стала острее, мощнее, сокрушительнее. Гениальность Джисона была неоспорима. Абсолютно невыносима, пугающа, манипулятивна, но неоспорима.
Его методы шли вразрез с ее независимым духом, задевая каждый инстинкт сопротивления контролю. Но результат... результат был чем-то могущественным. Чем-то, что на вкус напоминало горькую, опасную победу. И она знала с леденящей уверенностью: это только начало.
