Часть 9
29 апреля 2026 г., 17:20
Итак, «Shattered Reflection» стала хитом. Масштабным, неоспоримым, глобальным, возглавившим чарты и взрывающим мозг хитом. Юна была объективно и технически, по всем измеримым показателям, успешной артисткой. Проблема была в том, что об этом никто не знал.
Никто, кроме Хан Джисуна. И Чанбина, его жутковато-молчаливого секретаря. И, возможно, Чана, операционного директора, который, скорее всего, видел в ней лишь очень прибыльную строчку в электронной таблице. Ах да, еще Туны, её кота, который по-прежнему видел в ней в основном мобильный дозатор корма.
Эта фишка с анонимностью? Она должна была подогреть ожидание. Создать тайну. Сделать последующее разоблачение, согласно совершенно спокойным и слегка снисходительным объяснениям Джисуна, «мировым феноменом». На деле же это лишь воздвигло очень, очень высокую стену разочарования прямо в груди Юны.
Каждый раз, когда она слышала, как кто-то напевает её песню на улице, или видела случайное видео с танцами под «Shattered Reflection», или подслушивала, как покупатель в музыкальном магазине с восторгом обсуждает «анонимного гения», ей хотелось схватить их за плечи и закричать: «Это Я! Я прямо здесь! Та самая, которая только что продала вам этот поцарапанный винил с тротом!»
Но она не могла. Контракт. Пункт 8. Анонимность ради «стратегического разоблачения». Она знала, на что шла. Она подписала. Она была связана. Это сводило с ума.
Поэтому, раз уж она не могла кричать на незнакомцев, она делала следующее по списку: зависала в своих старых местах. Она стала чаще заглядывать в «The Velvet Underground» — не выступать, а просто чтобы почувствовать себя нормальной. Посидеть за липкой барной стойкой, выпить разбавленную газировку и послушать других пробивающихся инди-артистов. Было в этом странное утешение — видеть людей, живущих той жизнью, которой раньше жила она, даже если эта жизнь состояла в основном из рамэна и экзистенциального ужаса.
В один из вторников она сидела в своей привычной угловой кабинке, стараясь быть незаметной, что было трудно, когда твой хит негромко играл из колонок клуба. Мистер Ким, владелец заведения, иногда специально ставил его на повтор, потому что это привлекало новых клиентов. Он и понятия не имел.
— Луна! — чирикнул чей-то голос, заставив её вздрогнуть.
Она подняла глаза. Это был Джихун. Не её Джихун-бариста, а Джихун, певец и автор песен с инди-сцены, которого она смутно знала по старым временам. Раньше он выступал на разогреве у более известных групп, всегда наносил слишком много подводки для глаз и имел привычку говорить слишком быстро. Обычно он её игнорировал, видя в ней лишь очередную неудачливую артистку.
— О, привет, Джихун-сси, — пробормотала она, стараясь выглядеть скучающей.
Он практически подпрыгивал на сиденье напротив неё. — Эй! Ты же слышала этот трек «Shattered Reflection», да? Безумие! Он повсюду! Кое-кто говорит, что голос похож на ту старую трейни из «Starlight», Шин Юну. Помнишь её? Та, что исчезла? Полный провал, вся эта история. — Он прищурился, глядя на неё. — Ты, кстати, на неё чем-то похожа. Тебе об этом говорили?
У Юны дернулся глаз. — Постоянно. Наверное, тип лица распространенный. — Лицо старой карги, видимо, по мнению старшеклассников.
— Ну да, ну да, — сказал Джихун, пренебрежительно махнув рукой. — В любом случае, ходят слухи, что за всем этим стоит Foxglove. Да, Foxglove. Хан Джисун, понимаешь? Сумасшедший гений. Он, говорят, запускает этот анонимный проект, чтобы типа взорвать индустрию. Типичный Джисун. Вечно ему нужно нагнать драматизма.
Юна чуть сильнее сжала стакан с газировкой. — Foxglove, значит? Интересно.
— О, еще как интересно! — Джихун подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, хотя его все равно слышала половина клуба. — Я кое-что слышал. По сарафанному радио, понимаешь? Мой кузен работает в небольшом музыкальном журнале, и до него долетают слухи. Говорят, Хан Джисун... жесткий. Реально жесткий. У него репутация человека, который берет артистов под крыло, превращает их в суперзвезд, а потом... они типа исчезают. Или превращаются в этих сверхконтролируемых роботов. Он забирает всё. Полный творческий контроль, личную жизнь, вообще всё. Они просто... принадлежат ему, понимаешь? Юридически, но также, ну, духовно. — Он драматично вздрогнул. — Звучит как кошмар. Денег куча, а свободы ноль.
Повседневный вид Юны не изменился. По крайней мере, внешне. Но внутри у неё всё сжалось. «Он забирает всё. Полный творческий контроль, личную жизнь, всё. Они просто... принадлежат ему».
Да, она это знала. Она подписала контракт. Тот самый, завуалированный юридическими сложностями, но по сути гласивший: «Поздравляю, теперь ты его игрушка».
— Хм, похоже на слухи, — сказала Юна, стараясь звучать непринужденно. — О влиятельных людях всегда выдумывают истории.
— О нет, Луна, это не просто слухи, — настаивал Джихун, энергично кивая, отчего его подводка заблестела. — Мой кузен рассказывал про одну инди-группу, очень талантливую. Foxglove вышли на них. Те пошли к нему, все такие воодушевленные. А вышли... другими. Они выпустили несколько мега-хитов, все спродюсированные Foxglove. А потом они просто... растворились. Затихли. Никто не знает, что случилось. Кое-кто говорит, что Джисун просто выпивает их талант и выбрасывает. Как... как музыкальный вампир. — Он снова вздрогнул. — Жутко, правда?
— Очень, — выдавила Юна, ощущая сухость во рту. Ей стало холодно, несмотря на спертый воздух клуба. Музыкальный вампир. Просто замечательно.
Джихун, не замечая её внутренней паники, продолжал тараторить: — Но с другой стороны, посмотри на «Shattered Reflection»! Это же невероятно. Может, жертва того стоит, а? Чтобы создать что-то настолько масштабное. Получить такой охват. Будь у меня такой голос, как у тебя, Луна, я бы точно рискнул. Даже если бы это означало, типа, продать душу технологическому миллиардеру, который выглядит как милая белка, а на самом деле, вероятно, повелитель демонов. — Он усмехнулся.
Юна лишь выдавила натянутую улыбку. — Да, точно. Продать душу. Мечта.
В конце концов Джихун переключился на кого-то другого. Юна осталась в кабинке, а в голове эхом отдавались его слова. Они просто... принадлежат ему. Как музыкальный вампир. Это не было для неё новостью. Она знала, что Джисун безжалостен. Знала, что контракт кабальный. Но услышать это от кого-то другого, из её «прошлой» жизни, заставило всё это казаться более реальным. Более близким. Это добавило слой ужаса к её и без того кипящему раздражению.
На следующий день в Foxglove у неё была запланирована «консультация по имиджу». Джисун периодически устраивал такие сессии, где ей приходилось просто сидеть, пока команда стилистов, визажистов и пиарщиков обсуждала её «будущий образ». Это всегда было изматывающе. И обычно Джисун просто сидел в углу, наблюдая и изредка вставляя едкое замечание, от которого все вздрагивали.
Она ждала в одной из до нелепости роскошных приемных Foxglove, листая телефон, когда услышала из коридора знакомый голос.
— Честное слово, Джисун-а, ты слишком сильно их гоняешь! Они выглядят так, будто неделю не спали!
Это был Минхо. Ли Минхо. Один из «хёнов» Джисуна, как тот их называл. Предположительно, он был кем-то вроде креативного директора в Foxglove, но Юна в основном видела в нем чуть менее пугающую, но столь же загадочную фигуру старшего брата Джисуна. Он часто заходил в студию, иногда принося кофе, иногда просто наблюдая. У него был этот спокойный, всезнающий взгляд, от которого ей всегда казалось, что он молча её осуждает, но очень вежливо.
— Они артисты, хён, — ответил голос Джисуна, звучавший раздражающе бодро. — Артисты расцветают под давлением. Оно оттачивает их мастерство. Как алмазы. Под экстремальным давлением.
— Скорее как древесный уголь, — хмыкнул Минхо. — Ты сожжешь их раньше, чем они успеют нормально дебютировать. Посмотри на прошлую партию.
Юна напряглась. Прошлая партия? О ком они говорят?
Минхо и Джисун прошли мимо приемной, направляясь к частному лифту. Минхо на долю секунды встретился с ней взглядом. В его спокойном взоре что-то промелькнуло. Проблеск сочувствия? Предупреждение? Она не поняла. Но в следующий миг он исчез.
Юна тут же выхватила телефон и написала Джихуну (бариста).
Юна: Эй. Нужна твоя мудрость. И, вероятно, крепкий кофе. Или соджу.
Джихун: О, снова время кризиса? Туна съел твой последний пакет рамэна?
Юна: Хуже. Я только что слышала, как Джисун и Минхо говорили о «прошлой партии» артистов. И о том, как Джисун их «сжигает». И что они «похожи на уголь». Что ты об этом знаешь?
Джихун: О боже. Ладно. Уф. Встретимся в «The Grindstone» через час. Не пиши об этом в сообщениях. Серьезно. Ни намека. У моего телефона, наверное, уже выросли уши теперь, когда ты крутишься рядом с Foxglove.
Юна: У моего телефона выросли уши? Ты драматизируешь.
Джихун: Просто приходи. И кошелек захвати. Мой кофе не бесплатный для «успешных анонимных артистов».
Юна добралась до «The Grindstone», кофейни Джихуна, примерно через час. Там пахло жареными зернами и несвежей выпечкой. Уютно. Джихун, верный своему слову, уже приготовил для неё большой американо. И тарелку печенья странной формы.
— Так, — сказал Джихун, скользнув на сиденье напротив неё и понизив голос. Он продолжал нервно поглядывать на дверь, будто сам Джисун мог материализоваться из ниоткуда. — Выкладывай. Что именно ты слышала?
Юна повторила разговор Джисуна и Минхо. — Итак, «прошлая партия»? «Сжигает их»? Такое реально существует?
Джихун вздохнул, запустив руку в свои вечно всклокоченные волосы. — Да. Это существует. Это не общеизвестно, разумеется. Foxglove слишком могущественны, чтобы позволить подобным слухам прилипнуть к их имени. Но люди «в теме»? Они говорят.
— Что за люди «в теме»? — потребовала Юна. — Мы сейчас о том же кузене, который считает, что я похожа на Шин Юну?
— Нет, это информация повыше уровнем, — серьезно сказал Джихун. — Мой бывший сосед по общаге, Хёнвон, работает в дочерней компании крупного лейбла. Он занимается юридическими вопросами. Он сказал, что у Foxglove пару лет назад было несколько контрактов с артистами. Очень талантливые инди-ребята. Они подписались, стали мега-популярными, принесли Джисуну тонну денег. А потом просто... угасли. Не то чтобы попали в черный список. Просто... исчезли. Замолчали. Будто потеряли искру. Или, может, вообще лишились личности.
Юна почувствовала холодок. — Музыкальные вампиры, как сказал Джихун?
— Может быть, — пожал плечами Джихун. — А может, Джисун просто... слишком сильно на них давит. Ломает их. Его волнуют только результаты, Юна. И ему плевать на процесс. Или на человека. Только на выхлоп. Он высасывает их талант досуха, превращает их в машину по зарабатыванию денег, а когда они использованы или отклоняются от его плана, он просто... выбрасывает их. Переходит к следующему «проекту».
— То есть он их израсходует? — прошептала Юна. — И что потом? Они остаются... пустыми?
— Таков слух, — мрачно сказал Джихун. — Они становятся оболочками. Не могут писать. Не могут петь. Или просто больше не хотят. Они исчезают в безвестности, но на этот раз не ради «стратегического разоблачения». А потому что они сломлены.
Юна уставилась на него, печенье внезапно стало по вкусу как пепел. — Но... он сказал, что ему нужен мой голос. Моя ярость. Мои неистовые черты.
— Ему всё это нужно, потому что это приносит деньги, — прямо заявил Джихун. — Он хочет запрячь эти чувства. Контролировать их. И если они перестанут приносить прибыль, или если ты перестанешь быть управляемой, тогда... ты станешь просто очередным неудачным экспериментом.
Она обхватила руками чашку с кофе, пытаясь переварить информацию. Это не было совсем уж неожиданным. Она знала, что он безжалостен. Знала, что сделка опасна. Но слышать прямые предупреждения, видеть вырисовывающуюся закономерность — это было другое. Это добавило новый, пугающий смысл его девизу «у всего есть цена».
— Он сказал, что я для него вызов, — пробормотала Юна, вспоминая слова Джисуна в его кабинете.
— Так и есть, — согласился Джихун. — Ты упрямая. Ты пылкая. У тебя сильная воля. Но Джисун... он ломает сильные воли на завтрак. Он ловит от этого кайф. Контроль для него важнее всего. И он обожает доказывать, что он самый умный в этой комнате. Всегда.
Юна подумала о своих изнурительных студийных сессиях с Джисуном. О том, как он безжалостно её подгонял. Как он, казалось, точно знал, на какие кнопки нажать, чтобы выжать из неё самые сырые, первобытные эмоции. Он не просто создавал её музыку. Он препарировал её душу. Доводил её до предела. Ради её «искусства». Ради своей «прибыли».
— И что мне делать? — спросила она, глядя на Джихуна и чувствуя укол настоящего страха. — Я подписала контракт. Я связана. Я буквально работаю с ним прямо сейчас. Моя песня взрывает чарты благодаря ему.
Джихун подался вперед, его голос стал серьезным. — Играй в его игру, Юна. Но помни, кто ты такая. Не дай ему себя сломать. Возьми от него то, что тебе нужно — свое имя обратно, месть «Starlight», возможность, чтобы мир услышал твой голос. А потом уходи. Пока не стала еще одной его «угольной» артисткой.
— Но как? — Юна оглядела уютную кофейню, внезапно почувствовав себя в ловушке. — Он знает всё. Он контролирует всё. У него даже есть моя старая демка. Наверняка у него есть папка с записями о том, что я ела на завтрак, когда мне было пять лет.
Джихун поморщился. — Вполне вероятно. Этот парень — цифровой призрак. Но ты умная, Юна. Ты «морально серая». Ты можешь научиться играть в его игру. Тебе просто нужно быть вдвое хитрее. И ты должна помнить, что он никогда ничего не дает, не забирая взамен еще больше. Так что, когда он дает тебе что-то, ты должна быть готова защитить то, что он пытается отнять. И тебе нужно понять, чего он хочет на самом деле.
Юна подумала о предложении Джисуна: «Я дам тебе всё, что ты хочешь... Но ты? Ты будешь моей». И его объяснение: «Моя артистка. Мой проект. Моё творение. Моя одержимость. Каждая твоя запутанная, сломленная, неистовая часть — в моем распоряжении».
Был ли это предел его желаний? Просто её талант? Её чистые эмоции? Или было что-то ещё? Что-то более личное. Более зловещее. Она вспомнила тот пристальный, анализирующий взгляд, которым он её окинул. То, как его глаза блеснули удовлетворением, когда она наконец взяла ту «разрывающую» вокальную партию в «Glass Cage». Он наслаждался контролем. Наслаждался властью. Ему нравилось видеть, как она распадается на части, а затем собирается заново под его влиянием.
Шепот и предупреждения из музыкального подполья от двух Джихунов не просто подтвердили её опасения. Они их усилили. Они превратили абстрактную опасность в лице Джисуна в очень реальную, очень осязаемую угрозу.
Она больше не сражалась просто с индустрией. Она сражалась с выдающимся, блестящим и безжалостным умом, который видел в ней загадку, которую нужно разгадать, оружие, которое нужно выковать, и трофей, который нужно забрать в коллекцию. И она собственной рукой вверила себя ему. Это было ужасающее осознание. Проблеск надежды, действительно. Очень, очень темный, острый как бритва проблеск.
