Часть 11
1 мая 2026 г., 18:20
Ладно, жизнь с Ханом Джисоном была, мягко говоря, постоянным, изматывающим упражнением по экстремальному самоконтролю. И она проигрывала. С треском. Каждый божий день Юна чувствовала, как её терпение истончается всё сильнее, напоминая дешёвую гитарную струну, готовую вот-вот лопнуть.
Они были по уши в работе над новым альбомом, и Джисон был, как и всегда, неумолим. Его гениальность была неоспорима, это факт, но столь же неоспоримой была его способность вызывать у неё желание биться головой о стены. А иногда — ударить его самого.
Их студийные сессии были не просто долгими; это были настоящие марафоны. В духе «начать в 10 утра, закончить в 3 часа ночи». Иногда и позже. Теперь она практически жила в этой роскошной, высокотехнологичной камере пыток.
Студийного бариста она видела чаще, чем собственное отражение в нормальном, не уставшем состоянии. Этот бариста, молодой парень по имени Дэхён, который выглядел вечно застрессованным, вероятно, наблюдал больше её экзистенциальных кризисов, чем Джихун сейчас.
— Юна-сси, — говорил Джисон, откидываясь в своём неприлично дорогом эргономичном кресле и глядя на звуковые волны на экране. Он выглядел спокойным, безмятежным, словно только что час медитировал, в то время как она чувствовала себя так, будто пробежала настоящий марафон босиком. — Твой вокал в этом припеве… ему не хватает убедительности. Он слишком красивый. Мне нужна резкость. Борьба. Звук человека, сражающегося за свою жизнь. Снова.
— Я спела это уже восемь раз! — огрызнулась она, её голос охрип.
— И восемь раз это было всего лишь «адекватно», — парировал он, совершенно невозмутимо, даже не глядя на неё. — Мне нужно нечто экстраординарное. Твой контракт требует экстраординарного. Мы стремимся к мировому господству, Юна-сси, а не к созданию фоновой музыки для кафе.
Он мастерски приплетал «контракт», «мировое господство» или «наши инвестиции» каждый раз, когда она пыталась сопротивляться.
Это бесило. И поскольку она была связана обязательствами, поскольку она действительно хотела результатов, которые он обещал (славы, мести, возможности не есть рамён каждый раз), она вздыхала, стискивала зубы и делала это снова. И снова. И снова. Пока горло не начинало напоминать наждачную бумагу, а душа — выжатую губку.
Но дело было не только в работе. Дело было во взгляде. Его постоянном, вездесущем взгляде. С тех пор как он ясно дал понять, что следит за ней, Юна чувствовала себя так, будто живет в стеклянном кубе. Она не могла чихнуть, не задаваясь вопросом, услышал ли он это. Она не могла пожаловаться Джихуну, не гадая, слушает ли их Джисон, мысленно делая пометки для её следующей «консультации по имиджу».
Чанбин, секретарь Джисона, тоже усилил свою «поддержку». Он присылал ей идеально выверенные по времени, крайне тревожные сообщения.
«Доброе утро, Шин Юна-сси. Генеральный директор Хан надеется, что ваш сон был восстанавливающим. Помните, что творческая энергия требует сбалансированного отдыха. Возможно, стоит избегать ночных пересмотров исторических дорам?»
Она действительно вчера в два часа ночи посмотрела одну серию исторической дорамы.
«Шин Юна-сси, гендиректор Хан предлагает сегодня совершить короткую прогулку по парку, чтобы освежить мысли. Помните о важности свежего воздуха для чистоты вокала».
Она как раз только что подумала о том, чтобы пойти в парк. Откуда он узнал?!
«Гендиректор Хан заметил ваше недавнее пристрастие к острому рамёну. Несмотря на приятный вкус, чрезмерное потребление натрия может повлиять на состояние голосовых связок. Сбалансированная диета рекомендована для достижения оптимальных результатов».
Он знал, какой рамён она ела?! Должно быть, в её квартире жучки. Или в продуктовом магазине. Или Туна — шпионка. Это было уже чересчур.
Она даже начала замечать водителей, которых Джисон присылал за ней. Это были не просто водители. Однажды она увидела, как её постоянный водитель, крепкий мужчина по фамилии Пак, спокойно фотографировал её многоквартирный дом на длиннофокусный объектив после того, как высадил её.
Когда она спросила его, что он делает, он просто одарил её пустым взглядом и ответил: «Обеспечиваю оптимальные навигационные данные, Шин Юна-сси. Стандартная процедура». Лжец. Он документировал всю её жизнь.
Эта постоянная слежка, это бесцеремонное посягательство на каждую крупицу её личного пространства подтачивали её. Она чувствовала себя подопытным образцом под микроскопом, который постоянно анализируют, судят и направляют. Её независимый дух — то самое, за что она боролась, — медленно, мучительно задыхался.
Сегодня была одна из тех ночных сессий. Было почти два часа ночи. Они работали над балладой — пронзительным треком о памяти и потере. Джисон хотел, чтобы он звучал невероятно уязвимо, почти надломленно, но затем переходил в мощную, дерзкую кульминацию. Юна была измотана. Её голос звучал как гравий.
— Нет, Юна-сси, — произнес Джисон, и его голос, доводящий до белого каления своим спокойствием, зазвучал в её наушниках. Он находился в аппаратной, окруженный своими светящимися экранами. — Тот последний дубль был… театральным. Он чувствовался фальшивым. Мне нужна искренняя уязвимость. Мне нужно, чтобы ты почувствовала потерю. Пустоту.
— Я и чувствую пустоту! — крикнула Юна в микрофон. — Я не спала сорок восемь часов, у меня в горле словно наждачка, и я почти уверена, что твой помощник преследует мою кошку! Я чувствую себя очень пустой!
Он усмехнулся. — Хорошо. Используй это. Направь это в музыку. Но не истощение, Юна-сси. Более глубокую пустоту. Чувство предательства. Чувство того, что тебя выбросили. Ту открытую рану, которую ты показала мне в «Стеклянной клетке». Мне нужно это. Больше. Вот здесь, — он указал на конкретную точку на волнограмме на своем экране.
— Я не могу вызывать травму по щелчку пальцев, Джисон! — огрызнулась она, срывая наушники. Она выскочила из вокальной кабины и свирепо посмотрела на него через звуконепроницаемое стекло. — Я человек, а не чертов робот для создания грустной музыки!
Он откинулся в кресле, на его губах заиграла легкая, всезнающая улыбка. На его «беличьих щечках» проступили ямочки. Он выглядел раздражающе расслабленным. — О, ты можешь, Юна-сси. Ты просто предпочитаешь этого не делать. Или, возможно, ты забыла, сколько боли на самом деле в себе несешь. Позволь мне напомнить.
Он нажал кнопку на пульте. И вдруг из студийных динамиков зазвучала запись. Это был искаженный, зернистый аудиоклип. Юне потребовалась секунда, чтобы узнать его. Затем её кровь застыла в жилах. Это было трехлетней давности.
Её последняя встреча с гендиректором Паком в «Starlight». Её голос, дрожащий, но дерзкий, разоблачающий коррупцию. И голос гендиректора Пака — холодный, пренебрежительный, угрожающий ей.
«...ты будешь никем, Шин Юна. Мы позаботимся о том, чтобы ты больше никогда не пела. Тебя просто сотрут».
Клип закончился. Тишина в студии была оглушительной. Юна стояла, дрожа от внезапной яростной злобы, которая затмила всю усталость. Как он это достал?! Это был приватный разговор! Скрытый!
— Это незаконно! — выдохнула она, её голос сорвался на шепот, дрожащий от ярости. — У тебя не может быть этой записи! Откуда ты её взял?!
Джисон просто улыбнулся. Той самой невинной, милой, абсолютно ужасающей улыбкой. — Незаконно, Юна-сси? Громкое слово. Я предпочитаю — «находчиво». А насчет того, где я это взял… скажем так, у «Наперстянки» весьма… обширные архивы. Нам нравится собирать ценные исторические данные. Особенно когда они касаются наших… активов.
Её активов. Он назвал её активом. Её травму. Её боль. Просто данные для его архивов. Инструмент.
— Ты прослушиваешь мои личные разговоры? — прошипела она, сжимая кулаки. — Ты используешь мою боль, чтобы манипулировать мной? Чтобы заставить меня петь так, как ты хочешь?
— Я мотивирую тебя, Юна-сси, — поправил он спокойным, почти поучительным тоном. — Я обеспечиваю необходимые стимулы, чтобы раскрыть твой полный творческий потенциал. И если немного… исторического контекста поможет тебе достучаться до тех необработанных эмоций, значит, я просто отличный продюсер. Разве не за этим ты пришла ко мне? Чтобы высвободить свой истинный голос? Использовать эту ярость? Я лишь содействую процессу.
Он встал с кресла и медленно подошел к звуконепроницаемому стеклу, разделявшему их. Его глаза, темные и блестящие, были прикованы к ней. — Ты сказала, что хочешь мести. Ты сказала, что хочешь заставить их заплатить. Эта злость, Юна-сси. Эта боль. Это не слабость. Это твоя величайшая сила. И я просто показываю тебе, как ею пользоваться. А теперь возвращайся в кабину. И дай мне ту сырую, надломленную печаль. Такую, от которой люди рыдают. А потом дай мне тот огонь, от которого хочется сжечь весь мир.
Он нажал кнопку, и звуконепроницаемая дверь между аппаратной и вокальной кабиной бесшумно отъехала в сторону. Приглашение. Или приказ.
Юна уставилась на него. На его лице, обычно таком невозмутимом, промелькнуло нечто, чего она не могла до конца определить.
Удовлетворение?
Жестокость?
Это была маска, да, но на долю секунды она, казалось, соскользнула. Она увидела то явное наслаждение, которое он получал, толкая её к краю, провоцируя её, вытягивая из неё боль. Он упивался этим. Он питался этим.
Все месяцы подавленного разочарования, постоянная слежка, бесцеремонные вторжения в частную жизнь, этот сводящий с ума контроль, неустанное давление, слухи о том, что он ломает артистов… всё это слилось в единую, ослепительную вспышку чистой, неразбавленной ярости.
Она накрыла её как цунами. Она устала от того, что в неё тычут пальцем. Устала быть его «активом». Устала быть его «проектом».
Рука дернулась прежде, чем мозг успел осознать мысль. Быстрее, чем она когда-либо считала возможным.
ХЛЫСТЬ!
Звук эхом разнесся по притихшей студии. Резкий. Звонкий. Он повис в воздухе, невозможно громкий.
Ладонь горела. Его голова откинулась в сторону от силы удара. Её рука, всё еще пылая, на секунду замерла в воздухе.
Джисон просто стоял. Совершенно неподвижно. Его волосы, растрепанные от удара, упали ему на глаза. В течение долгого, мучительного мгновения он не двигался. Он не произносил ни слова.
Сердце Юны колотилось о ребра. Адреналин хлынул по венам. Смесь шока, ужаса и странного, головокружительного удовлетворения.
Она просто… она только что дала пощечину Хану Джисону.
Миллиардеру и генеральному директору.
Королю Жадности.
Человеку, которому принадлежал её контракт и, вероятно, её душа. Ей конец. Полный, бесповоротный конец. Он наверняка обанкротит её, засудит до последней копейки, а затем сотрет само упоминание о её существовании.
Медленно, мучительно медленно Джисон повернул голову обратно к ней. Его милая улыбка с ямочками исчезла. Его глаза, темные и немигающие, впились в её лицо. На щеке, куда пришелся удар, уже расцветал бледный красный след.
И тогда.
Он начал смеяться.
Это не был мягкий смешок. Это не был смех от неожиданности. Это был низкий, гортанный звук. Он зародился глубоко в груди и нарастал медленно, неуклонно, пока не заполнил собой всю роскошную студию. Это не был смех от веселья. Это был звук чистого, неразбавленного удовольствия. Темный, леденящий звук, от которого по спине Юны пробежали мурашки, более холодные, чем любая угроза, более ужасающие, чем любое проклятие.
Его глаза блеснули диким светом. Сладкая мальчишеская невинность его лица полностью исчезла, сменившись чем-то древним, хищным, совершенно безумным. Это был смех человека, который нашел именно то, что искал.
Смех дьявола, который только что подтвердил: его любимая игрушка действительно сломана идеально и готова к тому, чтобы её переделали. Юна смотрела на него, её дыхание перехватило. Его единственным ответом был леденящий душу смех. И в это мгновение она поняла: она только что выпустила на волю нечто гораздо более опасное, чем её собственный гнев.
