Часть 12
2 мая 2026 г., 17:20
Звук его смеха. Это не был обычный смех. Нет, совсем не тот звук, который издает человек, увидев смешное видео с котом или услышав особенно остроумную шутку. Это было нечто совершенно иное.
Он начался низко, где-то глубоко в груди — рокот, от которого завибрировал пол роскошной студии. Смех нарастал медленно и неуклонно, пока не заполнил всё пространство, отражаясь от звуконепроницаемых стен и рикошетя от блестящего оборудования. Это был темный, леденящий звук, напрочь лишенный юмора, но каким-то образом полный извращенной, нечестивой радости.
Юна просто стояла, её ладонь всё еще горела от удара. Собственная рука, застывшая в воздухе, казалась чужой. Она сделала это. Она ударила Хана Джисуна. Короля Алчности. Человека, который мог обанкротить её одной лишь мыслью. А он… смеялся.
Его голова, всё еще слегка повернутая от удара, медленно, мучительно медленно повернулась обратно к ней. Бледный след на щеке пылал под студийным светом, резко контрастируя с его фарфоровой кожей. Его глаза. Обычно острые и расчетливые, сейчас они светились диким, необузданным блеском. Искра. Голод, которого она никогда раньше не видела. Не такой.
Его смех, наконец, затих, перейдя в низкое, сдавленное хмыканье.
— Что ж, — произнес он хриплым, почти мурлыкающим голосом. — Это было… неожиданно. И довольно бодряще, Юна-сси. Признаю, у вас на редкость сильный замах для человека столь… эмоционально нестабильного.
Юна почувствовала прилив новой ярости, смешанной с адреналином, всё еще пульсирующим в жилах. Он издевался над ней. Он наслаждался этим. Какая наглость!
— Бодряще? — выдохнула она, сорвав голос. — Ты только что прокрутил мне мою травму, ты вторгся в мою личную жизнь, ты назвал меня «активом», и это я — эмоционально нестабильна? Ты сумасшедший, Джисун! Ты абсолютно, окончательно, безнадежно болен!
Он сделал шаг ближе, не спеша. Звуконепроницаемая дверь между аппаратной и вокальной кабиной, которую он открыл мгновением ранее, теперь казалась зияющей пастью, приглашающей её войти. Или ловушкой.
— Возможно, — прошептал он, не сводя с нее глаз. — Но вы ударили меня, Юна-сси. Вы — артистка, которая клялась, что никогда больше не позволит собой помыкать. Вы, кто ценит свою независимость превыше всего. Вы прибегли к самой примитивной форме общения. Это говорит мне о многом.
Он сделал еще шаг. Юна инстинктивно отступила, ударившись о мягкую стену звуковой кабины. Идти было некуда. Она была загнана в угол. Заперта в той самой кабине, где изливала душу в песни, которые он теперь объявил своей собственностью.
— Это говорит о том, что с меня хватит! — прошипела она. Голос дрожал, но она не сдавалась. — Это говорит о том, что мне тошно от твоей слежки! От твоих игр с разумом! От твоей омерзительной потребности контролировать каждый чертов аспект моей жизни!
— И всё же, — возразил он всё тем же низким, почти будничным тоном, в котором, однако, сквозило нечто глубоко опасное. Он стоял вплотную к ней, так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. Так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
Его парфюм — дорогой древесный одеколон — внезапно показался удушающим в тесном пространстве.
— И всё же, вы всё еще здесь. Всё еще поете для меня. Всё еще создаете музыку, которая станет орудием вашей мести. Вы злы, да. Но вы также связаны. И в глубине души, Юна-сси, вы хотите этого. Вы хотите власти, которую я предлагаю. Вы хотите сбежать из того жалкого существования. Вы хотите прокричать свою правду всему миру, и я — единственный, кто может это осуществить.
Его пальцы, длинные и изящные, потянулись к ней. Не для того, чтобы коснуться лица, а чтобы мягко, почти неуловимо убрать прядь волос с её глаз. Контакт был коротким, мимолетным, но он прошил её насквозь. Дыхание перехватило. Сердце забилось о ребра, как дикая, обезумевшая птица в клетке.
— В вас столько огня, Юна-сси, — пробормотал он, осторожно очерчивая большим пальцем линию её челюсти, как раз там, где вспыхнул её гнев. — Такое прекрасное, разрушительное пламя. И я хочу видеть, как вы горите. А затем восстаете из пепла — великолепная. И полностью, без остатка, моя.
Разум Юны кричал.
Нет! Это манипуляция! Это неправильно! Оттолкни его! Закричи! Беги!
Но тело необъяснимым образом отказалось повиноваться. Мышцы стали свинцовыми. Его взгляд гипнотизировал — темная, бездонная яма, в которую она чувствовала, что падает.
— Ты не владеешь мной, — прошептала она. Слова звучали слабо и неубедительно даже для неё самой.
Его улыбка превратилась в медленную, хищную дугу, глаза блеснули.
— Нет? На контракте стоит ваша подпись, Юна-сси. Ваша жизнь для меня — открытая книга. Ваша музыка теперь течет по моей империи. А ваш гнев… ваш великолепный, необузданный гнев… теперь принадлежит мне. По-моему, это и есть право собственности, вы не согласны?
Он наклонился еще ближе. Настолько близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Настолько близко, что могла различить слабый привкус кофе. Её глаза, широко распахнутые и полные вызова, были прикованы к его глазам. Теперь она видела каждую деталь: едва заметную щетину на челюсти, крошечные морщинки в уголках глаз, которые обычно означали его «милую» улыбку, но сейчас выдавали нечто куда более мрачное и опасное.
— Вы ведь ненавидите меня, не так ли? — прошептал он. Этот вкрадчивый, соблазнительный шепот отозвался дрожью в её позвоночнике. — Каждая фибра вашего существа восстает против меня. Каждый инстинкт велит бежать.
— Да! — выдохнула она, почти теряя голос. — Ненавижу. Я ненавижу всё это!
— Хорошо, — выдохнул он в ответ. Его темные, завораживающие глаза метнулись к её губам. — Потому что ненависть, Юна-сси, — это просто еще одна форма страсти. Очень мощная форма. А вы так чертовски страстны.
Он опустил голову. Медленно. Намеренно. Давая ей любую возможность отстраниться. Закричать. Дать отпор. Но она не смогла. Она застыла, пойманная в вязкую сеть враждебности и чего-то еще — чего-то неоспоримо, пугающе магнетического.
Её взгляд метнулся к его губам, затем снова к глазам. Они были как темные омуты, затягивающие её внутрь. Напряжение в маленькой кабине стало осязаемым — оно закручивалось, натягивалось, пока не показалось, что вот-вот лопнет. Воздух искрил. Враждебность, контроль, отчаянная жажда свободы, коварный соблазн власти, неоспоримое притяжение между ними — всё спрессовалось в этот единственный, мучительный миг.
А затем.
Его губы коснулись её губ.
Это не был нежный поцелуй. Не мягкий. Не сладкий. Он был первобытным. Необузданным. Почти жестоким в своей интенсивности. Битва воль, столкновение гнева и желания. Его рот был требовательным, он двигался против её губ с яростной настойчивостью, которая выбивала воздух из легких. Она почувствовала вкус кофе и чего-то еще. Чего-то темного. Чего-то, похожего на опасность.
Разум кричал в протесте.
Нет! Это ошибка! Это дьявол! Это человек, который хочет обладать тобой!
Но тело, предавая её, пошло наперекор инстинктам. Её пальцы, вместо того чтобы оттолкнуть его, сжались в кулаки — не на его груди, а вцепившись в дорогую ткань его свитера. И тогда, без сознательной мысли, её губы слегка приоткрылись, отвечая на давление, на сокрушительную силу его поцелуя.
Это было шокирующе. Дикое, необузданное желание, вспыхнувшее между ними, превратилось в пожар, жаркий и всепоглощающий. Это не было нежностью. Это было собственничеством. Это было объявлением войны. Его рука, лежавшая на её челюсти, скользнула к затылку, притягивая её ближе, углубляя поцелуй, утверждая его господство. Сердце колотилось о ребра в безумном ритме, вторя дикому, отчаянному темпу поцелуя.
Она чувствовала головокружительную смесь отвращения и неоспоримой, ужасающей тяги. В нем было всё, что она ненавидела, упакованное в пугающе соблазнительную обертку. Это был азарт игры с огнем, танец на краю бездны. То, как он её контролировал, его вопиющая дерзость — всё это должно было заставить её содрогнуться отвращения. Но вместо этого в ней поднялась отчаянная, почти животная потребность — зеркальный голод, который потряс её до глубины души.
Поцелуй продолжался — долгий, напряженный, всепоглощающий. Перед глазами всё поплыло. Студия, дорогое оборудование, сами стены кабины — казалось, всё исчезло, остались только они. Две противоборствующие силы, столкнувшиеся в моменте чистой, первобытной страсти, которая ошеломила их обоих.
Когда он, наконец, нехотя отстранился, его губы на долю секунды задержались у её губ. Дыхание Юны было рваным. Губы горели, казались распухшими и искусанными. Всё её тело дрожало.
Глаза Джисуна всё еще были темными и дикими, но теперь в них появилось новое выражение: неприкрытый, собственнический триумф. На его щеке всё еще алел след от её пощечины. Его губы, слегка приоткрытые, покраснели от силы их поцелуя. Он выглядел как удовлетворенный хищник, который только что заполучил свою добычу.
Юна просто смотрела на него, в голове была пустота. Поцелуй. В звуковой кабине. После того как она ударила его. И это ощущалось… ужасающе правильно. Это был момент необузданного желания, потрясший их обоих до самого основания. И в этой наэлектризованной тишине правда об их опасной связи обрушилась на неё с силой физического удара.
