Часть 20
10 мая 2026 г., 19:00
Итак, «Shattered Reflection» все еще была повсюду. А «Iron Bloom» врывалась в чарты, словно яростный зверь. Юна, «анонимная артистка», стала настоящей мировой сенсацией.
На её банковском счету теперь были реальные деньги — достаточно, чтобы покупать любой изысканный рамен, какой она пожелает, и, возможно, даже присмотреть небольшую квартиру без протекающей крыши, если она когда-нибудь осмелится переехать без прямого разрешения Джисона. Финансово у неё всё было в полном порядке. Духовно же она представляла собой жалкое зрелище.
Студия теперь стала её вторым домом, а Джисон, к несчастью, был одновременно арендодателем, соседом по комнате и чрезмерно требовательным творческим повелителем. Их дни превратились в бесконечный цикл продакшена, сведения и его изощренной, но постоянной психологической войны.
Он подгонял её. Всегда. «Больше яда, Юна-сси! Мне нужен звук разбитой гордости! Представь их лица!»
Он говорил подобные вещи, точно зная, как разжечь её гнев, обиду, жажду мести. И поскольку он был пугающим гением, это работало. Её вокал становился острее, мощнее, сокрушительнее. Он вытягивал из неё каждую каплю эмоций, переплавляя их в золото.
Проблема была уже не только в работе. Проблема была в вынужденной близости. В его постоянном, почти удушающем присутствии. Каждый день на протяжении долгих часов она находилась в его поле тяготения. Его запах, этот дорогой одеколон, практически въелся в её одежду. Его низкий, бархатистый голос — наставлял ли он её, бросал ли вызов или тонко высмеивал — постоянно звучал у неё в голове.
Он знал её вокальный диапазон, её эмоциональные триггеры, её самые сокровенные мысли. Он знал её лучше, чем кто-либо другой, возможно, даже лучше, чем она сама. И это было одновременно и ужасающе, и на каком-то глубоко порочном уровне до боли... знакомо.
Она всё ещё ненавидела его. О, да. Она ненавидела его контроль, его высокомерие, его будничную жестокость. Ненавидела то, как он заставлял её чувствовать себя шахматной фигурой в своей грандиозной, пугающей игре. Ненавидела то, как он упивался её гневом, как превращал её боль в прибыль. Всё её существо кричало: «Беги! Спасайся!»
Но иногда, когда он смотрел на неё через микшерный пульт — и эти темные, пристальные глаза встречались с её глазами, — возникало иное чувство. Что-то теплое. Что-то электрическое. Что-то, от чего дыхание перехватывало, а пульс учащался. И это была не просто враждебность. Это было... желание. Опасное, запретное желание, которое злило её больше всего на свете.
Она ловила себя на том, что наблюдает за ним. За тем, как его длинные элегантные пальцы танцуют по фейдерам. Как хмурятся его брови от концентрации, когда он погружен в микс. Как крошечная, почти незаметная улыбка играет на его губах, когда он добивается особенно сложного звучания.
В такие моменты он казался не Королем Жадности, а блестящим, почти уязвимым художником. И этот мимолетный проблеск, эта дразнящая тень человечности под расчетливой маской, действовала сокрушительно.
А потом наступила пустота.
Однажды утром она пришла в студию, готовясь к очередной изнурительной сессии. Её встретила Джиа, невозмутимая ассистентка Джисона. «Доброе утро, Шин Юна-сси. Директор Хан сегодня утром на срочном заседании совета директоров. Он будет в студии после обеда. Чанбин-сси поможет вам по любым административным вопросам».
Юна моргнула. Джисона здесь нет? Она почувствовала... странную легкость. Облегчение. Наконец-то несколько часов без его пристального взгляда, без его сводящих с ума требований. Она могла просто... быть. Она зашла в вокальную кабину, достала свою старую гитару и попыталась писать. Попыталась расслабиться.
Но всё было как-то странно. В студии было слишком тихо. Слишком пусто. Привычный гул его присутствия исчез. Она то и дело поглядывала на окно аппаратной, ожидая увидеть его там — склонившимся над пультом, меряющим шагами комнату или просто наблюдающим за ней. Но там было пусто. И вместо облегчения она почувствовала... беспокойство. Почти тревогу. Странная, незнакомая пустота поселилась в груди.
Она перебирала струны, стараясь сосредоточиться. Но мысли постоянно ускользали. Она думала о его колкостях, о его невыносимых комплиментах, о том, как он наклонялся над её плечом, и его аромат заполнял все её чувства. Даже его тихая, сосредоточенная напряженность, когда он был погружен в работу — своего рода негласное общение между ними. Всё это исчесло. И ей этого не хватало.
Ей не хватало этого вызова. Постоянного трения. Она даже — и это было страшно — скучала по тому, как он давил на неё, как его неумолимые требования заставляли её открывать новые глубины собственного голоса, новые грани собственного гнева. Тогда она это ненавидела, но теперь, без этого, она чувствовала себя... тусклой. Менее яркой. Менее живой.
«Что со мной не так?» — пробормотала она, глядя на свое отражение в стекле вокальной кабины. «Я должна праздновать! У меня есть несколько часов свободы! Никакого цифрового повелителя. Никакого экзистенциального ужаса. Почему я чувствую себя так, будто лишилась конечности?»
Она пыталась найти рациональное объяснение. Наверное, это стокгольмский синдром. Или просто крайнее истощение играет с ней злую шутку. Она так привыкла к его удушающему присутствию, что его отсутствие казалось... неправильным. Наверняка в этом всё дело. Ни в чем другом это быть не могло.
Всё утро она мерила шагами комнату, бренчала на гитаре и бесцельно листала портал для артистов Foxglove. Она даже поймала себя на том, что зашла в аппаратную и села в кресло Джисона, глядя на пустые экраны. Его запах всё ещё витал здесь. Это успокаивало. И это было крайне, крайне унизительно.
Когда Джисон наконец вошел в студию после обеда, Юна почувствовала нелепый прилив... чего-то. Облегчения? Раздражения? И того, и другого. Он выглядел отдохнувшим, безупречно собранным, волосок к волоску.
— Юна-сси, — произнес он с той самой знакомой, слегка ироничной улыбкой. — Надеюсь, ваше утро было продуктивным? Удалось ли вам совершить какие-нибудь музыкальные прорывы без моего... непосредственного надзора?
Юна почувствовала, как краска заливает шею. Он знал. Он всегда знал.
— Я была вполне продуктивна, — натянуто солгала она. — Просто... экспериментировала.
Он усмехнулся, направляясь к пульту.
— Хорошо. Эксперименты важны. Но иногда направляющая рука... необходима. Давайте за работу. У меня есть новая концепция для той баллады. Думаю, ей нужно добавить немного... тоски. Чувства томления по чему-то недосягаемому. — Он посмотрел на неё пронзительным взглядом. — Думаю, вам это знакомо.
И в один миг пустота заполнилась. Напряжение вернулось. Это вечное противостояние. Привычный ритм их опасного сотрудничества. И какая-то часть Юны — та часть, которую она глубоко и искренне презирала, — почувствовала извращенное облегчение.
Вечером она позвонила Джихуну. Он взял трубку после первого же гудка, вероятно, предчувствуя её очередной срыв.
— Ну, какой кризис на этот раз? — спросил Джихун усталым голосом. — Джисон заменил твою кровать гигантским динамиком для «оптимального погружения в звук»?
— Нет, — вздохнула Юна, падая на футон. Кошка Туна тут же запрыгнула на неё. — Всё хуже. Кажется, я схожу с ума.
— Сильнее, чем обычно? — сострил Джихун.
— Серьезно, Джихун. Джисона не было всё утро. И я... я скучала по нему. — Последнюю фразу она прошептала так, будто произнесение её вслух могло призвать демона.
На другом конце провода воцарилось молчание. Затем раздался голос Джихуна — тихий, нерешительный:
— Ты... скучала по нему? Юна, это... тревожно. Мы говорим о парне, который фактически держит твою жизнь в заложниках. О парне, который в цифровом пространстве стер Тэсона. О парне, который, вероятно, наблюдает за тем, как ты спишь.
— Я знаю! Знаю, что это тревожно! — воскликнула Юна в отчаянии. — Мой мозг кричит «опасность!», моё нутро вопит «беги!». Но когда его не было рядом, я чувствовала... пустоту. Как будто чего-то не хватает. Словно исчезла вся моя цель. Мне будто была необходима его... его интенсивность. Его фокус. На мне.
Джихун медленно выдохнул.
— Юна. Ты попадаешься на его удочку. Он этим живет. Он процветает за счет твоей зависимости. Он спроектировал всю эту обстановку так, чтобы ты чувствовала, будто он единственный, кто по-настоящему видит тебя, по-настоящему понимает твой потенциал. Он хочет стать для тебя всем миром. И ты позволяешь ему это.
— Я не «позволяю»! — слабо возразила Юна. — Просто... это так запутанно. Я ненавижу его. Правда ненавижу. Но когда он смотрит на меня, когда давит, когда направляет весь этот пугающий гений на мою музыку... я чувствую, будто... будто меня наконец-то увидели. Будто я наконец-то важна для кого-то. И я ненавижу себя за то, что жажду этого.
— Он хочет поглотить тебя, Юна, — мрачно предостерег Джихун. — Ему нужна каждая твоя частичка: сломленная, яростная, настоящая. Он сам тебе это сказал. И ты, вопреки здравому смыслу, позволяешь ему это делать.
Юна знала это. Знала, что каждое слово Джихуна — правда. Она так упорно боролась за свою независимость, за саму себя. Она клялась, что больше никогда не позволит собой помыкать, никогда не станет частью чьего-то плана, чьей-то одержимости. И всё же...
Она думала о том, как Джисон смотрел на неё после особенно удачного дубля, как его глаза сияли от удовлетворения. О том, как он иногда просто стоял рядом, молча, когда она работала над мелодией, и его присутствие ощущалось тяжелым, неоспоримым грузом.
О том, как его прикосновение, даже случайное касание пальцев, пронзало её разрядом тока. Дело было уже не только в музыке. Дело было в нем. В его взгляде. В его внимании. В его темной, опасной одержимости.
Это было унизительно. Это было страшно. И какая-то часть её — часть, которую она похоронила глубоко внутри после скандала со Starlight, часть, которая жаждала признания, значимости, того, чтобы быть единственным объектом чьего-то неистового желания... эта часть пробуждалась.
Она просыпалась. И она жаждала именно того, чего Юна клялась никогда больше не желать: быть желанной. Быть поглощенной опасной одержимостью Джисона. Она ненавидела себя за это. Но эта жажда, коварная и неоспоримая, с каждым днем становилась всё сильнее.
