Часть 21
11 мая 2026 г., 19:00
Итак, Юна по-прежнему оставалась анонимной, всемирно известной поп-звездой, которая изредка ела изысканный рамэн и находилась под присмотром жуткого цифрового повелителя, отслеживающего каждый её шаг. «Shattered Reflection» уже стала признанной классикой, а «Iron Bloom» закрепляла её таинственное присутствие в чартах.
Она зарабатывала больше денег, чем когда-либо могла мечтать. В основном это означало, что она могла покупать больше игрушек для кота Туны и сменить растворимый кофе на настоящие обжаренные зерна. Маленькие победы, верно?
Но цена. О, эта цена. «Только не от меня». Слова Джисуна постоянно эхом отдавались в её голове. Он владел ею. Он контролировал её. Его «защита» была лишь очередной, более позолоченной формой заточения. Она была птицей в очень дорогой звуконепроницаемой клетке. И она всё ещё отчаянно, тщетно искала выход.
Её неустанные, по большей части безуспешные поиски информации о его прошлом продолжались. Каждую свободную минуту она проводила в интернете, выискивая изъян, скандал, хотя бы одну постыдную детскую фотографию, которая могла бы дать ей рычаг давления.
Но Хан Джисун был цифровым фантомом. Его прошлое было вычищено тщательнее, чем пол в операционной. Это бесило. Казалось, он родился сразу двадцатидвухлетним, полностью сформированным, с гениальным IQ и генеральным планом по мировому господству.
Она пыталась наблюдать за ним. Следила за его «хёнами» — Чаном, Минхо, Чанбином — в поисках зацепок. Пыталась заставить Чанбина расколоться (невозможно, он был роботом). Пыталась вытянуть сплетни из бариста Дэхёна (но тот лишь начинал нервничать ещё сильнее). Все вокруг Джисуна были либо неистово преданны, либо дотошно профессиональны, либо совершенно напуганы. Или же представляли собой какую-то пугающую комбинацию всех трёх состояний. Он был неприступной крепостью контроля.
Её разочарование достигло предела. Это подпитывало её музыку, делая вокал ещё более сырым и взрывным, что, конечно, приводило Джисуна в восторг. Вероятно, у него был целый алгоритм, предназначенный для расчета пика её ярости для оптимальной записи. Она ненавидела его за это. Действительно, искренне ненавидела.
В одну из особенно поздних ночей, примерно около 4 часов утра, они всё ещё были в студии. Работали над новым треком — медленной, преследующей мелодией под названием «Echoes of Gold» («Эхо золота»). Она была о пустоте материального богатства, о призраках прошлых мечтаний. В стиле «Джисун встречает Юну» — в извращенном, циничном смысле. Она вложила сердце в лирику, представляя золотую клетку, в которой оказалась заперта.
Джисун требовал от неё особого звучания в припеве. Он хотел, чтобы вокал был одновременно эфирным и совершенно отчаянным. Словно шепот, несущий в себе всю тяжесть мировой печали. Она спела это уже двадцать раз. Горло саднило. Мозги превратились в кашу.
— Нет, Юна-сси, — голос Джисуна, спокойный и до бешенства точный, раздался в наушниках. — Слишком... красиво. Слишком отполировано. Мне нужен надлом. Дрожь. Звук разбивающейся души, но в очень прекрасном смысле. Представь всё, что ты потеряла. Не только «Starlight». Всё. Невинность. Безмятежные мечты. Беззаботные дни. Пусть эта боль просочится в вокал. Еще раз.
Юна с раздраженным стоном сорвала наушники. Она выскочила из вокальной кабины, свирепо глядя на него через звуконепроницаемое стекло.
— Я больше не могу, Джисун! Я пуста! Мне больше нечего отдавать! Ты выжал из меня каждую каплю грусти и ярости! Я — выпотрошенная оболочка! Ты победил!
Он поднял глаза от микшерного пульта, на его лице промелькнула легкая хмурость. Он не выглядел сердитым. Он выглядел... разочарованным.
— Это неприемлемо, Юна-сси. Всегда есть что-то еще. В тебе скрыты огромные глубины неиспользованных эмоций. Тебе просто нужно... получить к ним доступ. — Он постучал пальцем по пульту. — Мы не оставим этот трек, пока он не станет идеальным. Пока он не запечатлеет суть именно этого глубокого запустения.
— Глубокое запустение? — Юна усмехнулась, запуская руку в волосы так, что они встали дыбом. Наверное, она была похожа на дикого зверя. — Знаешь, что такое глубокое запустение? Моя жизнь до тебя, когда я была по-настоящему свободна. И моя жизнь с тобой, где я пленница в шикарной будке звукозаписи! Я истощена, Джисун! Я выжата! Ты требуешь всё больше, и больше, и больше! А как же ты? Ты когда-нибудь устаешь? Ты сам когда-нибудь чувствуешь пустоту?!
Её голос сорвался на крик, пропитанный изнеможением и гневом. Это был искренний порыв, а не расчет для вокальной партии.
— Ты просто сидишь здесь, совершенно невозмутимый, требуя, чтобы я разорвала свою душу ради тебя! Ты как вампир, высасывающий из меня все эмоции! У тебя вообще есть душа, Джисун?! Ты хоть что-нибудь чувствуешь, или ты просто идеально запрограммированный робот, который понимает только алгоритмы и маржу прибыли?!
Её грудь тяжело вздымалась. Она ожидала, что он рассмеется. Огрызнется колким замечанием о её эмоциональной нестабильности или процитирует очередной пункт контракта. Она приготовилась к неизбежному, бесящему спокойствию.
Но он не рассмеялся. Не огрызнулся. Не стал цитировать контракт.
Вместо этого он просто уставился на неё. В его глазах, обычно таких острых и аналитических, промелькнуло что-то другое. Что-то, чего она никогда раньше не видела. Это было мимолетно, лишь тень, но она там была.
Тень. Глубокое оцепенение, не имеющее ничего общего с его привычным хладнокровием.
Наступила тяжелая, почти болезненная тишина. Его лицо, обычно подконтрольное, казалось, натянулось почти незаметно. Его «беличьи щечки» не дрогнули в ямочках. Его сладкой улыбки нигде не было видно.
Он медленно встал, не сводя с неё глаз. Он не пошел к ней. Просто стоял за пультом, и его поза внезапно стала жесткой. Воздух в студии, и без того тяжелый от усталости, стал невыносимо густым.
— Ты... ты думаешь, я ничего не чувствую? — сказал он тихим голосом. Таким тихим. Это не было его привычное бархатное мурлыканье. Голос звучал почти... хрипло. И впервые в нём слышалось что-то, кроме контроля или азарта. Что-то, похожее на... боль.
Юна моргнула. Неужели он... отреагировал? На личный выпад? Она и раньше пыталась спровоцировать его, пыталась найти слабое место, но он всегда уклонялся, всегда отвечал еще более резкой колкостью. На этот раз всё было иначе. Это была... дрожь.
Он подошел к окну во всю стену, поворачиваясь к ней спиной и глядя на сверкающий горизонт Сеула. Его осанка, обычно такая уверенная, казалась почти... поникшей. Всего на секунду. Он поднял руку и провел ею по волосам — не небрежным жестом, а так, словно пытался прогнать головную боль. Или воспоминание.
— Все что-то чувствуют, Юна-сси, — произнес он всё так же тихо, почти шепотом, обращаясь к городу за окном, а не к ней. — Даже... даже те, кто кажется неприкасаемым. Иногда самые глубокие чувства просто... зарыты. Для сохранности. Или для выживания.
Он замолчал. Тишина затянулась и стала неуютной. Это было молчание, которое говорило больше слов. Это не была его расчетливая тишина. Это была сырая, неожиданная уязвимость.
Сердце Юны странно екнуло. Вот оно. Вот она, трещина. Мгновенный, мимолетный проблеск чего-то настоящего под лакированным фасадом. Он отреагировал на то, что его назвали бесчувственным. На то, что его назвали роботом. Возможно, это была глубоко запрятанная неуверенность. Или рана.
В этот момент звуконепроницаемая дверь в аппаратную приоткрылась. Минхо, хён и креативный директор Джисуна, просунул голову в дверной проем. Он тоже выглядел уставшим — вероятно, только что закончил свою позднюю сессию. Он увидел Джисуна, стоящего у окна спиной к ним, и Юну, замершую посреди комнаты с совершенно сбитым с толку видом.
— Джисун-а? Всё еще возишься? Уже довольно поздно, тебе не кажется? — голос Минхо был мягким, в нем слышалось беспокойство. Он взглянул на Юну, затем снова на Джисуна; в его глазах читалось понимание и почти сочувствие.
Джисун заметно напрягся. Он не обернулся.
— Еще один дубль, хён. Юна-сси близка к совершенству в «Echoes of Gold». Мы не можем сейчас остановиться. — Его голос вернулся к привычному, контролируемому ритму. Дрожь исчезла. Уязвимость испарилась. Спрятана. Снова зарыта. Так же быстро, как и появилась.
Но Юна видела это. И Минхо, судя по короткому взгляду, который он бросил на спину Джисуна, тоже это заметил. Эту мимолетную, почти неуловимую ссутуленность. Этот сырой, хриплый шепот. То, как Джисун вздрогнул, когда она усомнилась в его способности чувствовать. Это было тонко. Настолько тонко, что она могла бы усомниться в себе, если бы не вошел Минхо и не подтвердил эту странную атмосферу.
Минхо вздохнул.
— Ладно. Совершенство так совершенство. Только не давите на себя слишком сильно. Некоторые битвы лучше оставить на завтра, когда вы оба будете... в достаточной степени людьми. — Он бросил на Юну еще один быстрый сочувственный взгляд, а затем тихо закрыл дверь, снова оставив их одних.
Джисун всё еще стоял спиной к ней. Он не двигался еще долгое время. Затем он расправил плечи и медленно повернулся к ней лицом. На его лице снова была привычная, спокойная, пугающе сладкая улыбка. Ямочки на «беличьих щечках» были безупречны. Глаза снова стали острыми и расчетливыми. Трещина затянулась. Фасад снова стал неприступным.
— Итак, — сказал он идеально ровным голосом. — На чем мы остановились, Юна-сси? Ах да. «Глубокое запустение» в припеве. Давайте сосредоточимся. Возвращайтесь в кабину. И на этот раз помните, что я сказал. Боль. Пустота. Уязвимость. В тебе это есть. Я знаю. — Он коротко, подбадривающе кивнул ей. — Нужно просто направить это в нужное русло. Начнем?
Юна смотрела на него. Он вернулся. Король Алчности. Непроницаемый цифровой властелин. Но она видела это. Она видела этот проблеск.
Мгновенную трещину в его тщательно выстроенном образе.
То, как он среагировал на её случайный, отчаянный выпад о его душе.
Это было крошечно. Мимолетно. Но это было.
И это сказало ей о чем-то важном. Он не был просто машиной. Он не был просто алгоритмом. Он был человеком.
Сломленным.
И, возможно, именно эта надломленность была его слабостью.
Это всё усложняло.
Её ненависть, её страх, её пугающее влечение.
Он не был тем идеальным, бесчувственным демоном, каким она его считала.
Он был кем-то гораздо более сложным. И, потенциально, гораздо более опасным.
