Часть 22
12 мая 2026 г., 19:00
Итак, Юна увидела трещину. Крошечную, почти незаметную трещину в идеально отполированном, невыносимо стоическом фасаде Хан Джисона. Когда она обвинила его в бездушии, бесчувственности и назвала «просто роботом», он вздрогнул. Всего на секунду. Его лицо напряглось.
Его голос охрип. Но тут вошел Минхо, и Джисон мгновенно вернулся к своему обычному, пугающе невозмутимому состоянию. Но Юна знала. Она знала, что задела его за живое. И это знание, эта крошечная крупица прозрения, казалась ей золотом. Настоящим золотом, а не тем метафорическим, о котором он постоянно твердил.
Следующие несколько дней она провела в студии, кипя опасной новой энергией.
Раздражение никуда не делось: давящее ощущение его постоянного взгляда, назойливые сообщения Чанбина о «самочувствии».
Но теперь под всем этим расцвела новая цель. Она нашла уязвимость. Потенциальную слабость. И она собиралась этим воспользоваться. Она собиралась попытаться получить рычаг влияния.
Чтобы наконец, наконец-то, обрести хоть какой-то контроль в этой подтасованной игре.
Ее первая цель? Эмоциональная кнопка.
Во время записи вокала для «Echoes of Gold» — особенно меланхоличной части, где в тексте говорилось об ощущении невидимости и ненужности — Юна решила поэкспериментировать. Она спела эти строки, вкладывая в них свои привычные сырые эмоции.
— Нет, Юна-сси, — голос Джисона раздался в наушниках, спокойный, как и всегда. — Больше опустошенности. Глубже. Вспомните, что мы обсуждали. Тихая мука.
Юна сделала глубокий вдох. Это был ее шанс. Она поправила микрофон.
— Знаете, Джисон-сси, — сказала она мягким, почти разговорным голосом, в котором, однако, сквозил едва уловимый вызов. — Трудно петь о чувстве невидимости, когда знаешь, что за тобой постоянно наблюдают. Или о пустоте, когда задаешься вопросом: чувствовал ли ее когда-нибудь тот, кто требует ее от тебя?
Она замолчала, позволяя смыслу слов повиснуть в воздухе. Способен ли ты вообще чувствовать эту пустоту, бездушный робот?
В аппаратной воцарилась тишина. Долгая. Неуютная. Она затаила дыхание, ожидая того самого знакомого напряжения его челюсти или едва заметного поникновения плеч, которые видела той ночью.
Затем раздался его голос — совершенно спокойный, почти заинтригованный:
— Умная психологическая тактика, Юна-сси. Попытка прощупать мой эмоциональный ландшафт, чтобы повлиять на свое исполнение. Я ценю старание. Это говорит об инициативности. Однако мое эмоциональное состояние не имеет отношения к художественной целостности трека. Ваше же состояние, напротив, первостепенно. А теперь сосредоточьтесь. Еще раз. И на этот раз пропустите это запустение через себя. Не проецируйте свои... творческие разочарования на продюсера.
Юна моргнула. Он видел ее насквозь. Мгновенно. Ни тени сомнения. Ни единого прокола. Он даже обернул это против нее, выставив ее поведение мелочным. Она почувствовала прилив унижения. Ладно. Значит, прямая эмоциональная атака провалилась. Он был слишком хорош. Слишком осторожен.
Ее следующая попытка была более тонкой. Заход через «Минхо».
Она заметила, что Джисон иногда вел короткие, тихие разговоры с Минхо, своим креативным директором. Они говорили вполголоса, часто жестикулируя в сторону экранов или нотных листов. Минхо, казалось, был единственным, кого Джисон слушал, не прерывая и не поправляя на каждом шагу. И Минхо посмотрел на нее тем сочувствующим взглядом тем вечером.
Однажды днем, после изнурительной сессии, Минхо зашел в аппаратную, пока Джисон был занят звонком. Он небрежно просматривал ноты.
— Минхо-сси, — сказала Юна, подходя к нему. — Та мелодия для нового трека, «Faded Echoes». Она правда прекрасна. Вы... приложили к ней руку?
Минхо поднял взгляд, удивленный.
— О. Эм, нет, не напрямую. Это всё Джисон. Обычно он создает основу мелодии. Я просто... иногда предлагаю варианты аранжировки. Он очень придирчив, — он коротко и иронично улыбнулся.
— Это точно, — согласилась Юна. — Он гений, это очевидно. Но иногда... он просто слишком сильно давит, не так ли? Словно забывает, что артисты — это... люди, — она слегка понизила голос. — Он и сам пашет до изнеможения. Вы наверняка это видите. Он вообще когда-нибудь отдыхает? Иногда он кажется просто одержимым.
Она старалась подать это как заботу, но на самом деле это была разведка.
Улыбка Минхо слегка угасла. Он взглянул на дверь кабинета Джисона, которая, к счастью, была закрыта.
— Джисон-а... целеустремленный, Юна-сси. Он всегда таким был. С самого детства. У него очень четкое видение. И он не остановится, пока не добьется своего. К лучшему это или к худшему, — он сделал паузу. — Он ценит преданность, понимаете? И компетентность. Больше всего на свете.
Он посмотрел прямо на Юну, и его глаза стали неожиданно серьезными.
— Просто... будьте осторожны, Юна-сси. Он не такой, как другие люди. Он очень могущественен. И то, что он забирает, он забирает полностью. Не принимайте его интенсивность за... что-то другое. Он просто защищает свои инвестиции.
Он сделал едва заметный, почти неразличимый кивок головой — молчаливое предупреждение — и ушел.
Юна нахмурилась. Ладно. Значит, Минхо что-то знал. Казалось, он искренне сопереживал, по-своему, тихо. Но он также был до мозга костей предан Джисону. Он не собирался выдавать ей никакой конкретной грязи. Только туманные, тревожные предупреждения. Очередной тупик.
Ее последняя отчаянная попытка была связана с Чанбином. «Роботом». Если кто и знал секреты Джисона, так это Чанбин. У него был доступ ко всему. Он был всем.
Однажды утром Юна застала Чанбина одного в кабинете Джисона: он методично приводил в порядок стопку документов. Джисон в это время участвовал в видеоконференции с иностранными инвесторами.
— Чанбин-сси, — начала Юна, стараясь звучать как можно дружелюбнее и миролюбивее. — Вы просто невероятны. Господину Хану повезло с вами. Вы... предвосхищаете любое его желание. Такое чувство, будто вы знаете его целую вечность.
Чанбин поднял голову, его лицо не выражало никаких эмоций.
— Моя обязанность, Шин Юна-сси, обеспечивать оптимальную поддержку генеральному директору Хану. Мои протоколы рассчитаны на эффективность и дальновидность.
— Ну да, протоколы, — пробормотала Юна. — Но, если чисто по-человечески? Он всегда был таким... точным? Таким сосредоточенным? Даже когда был моложе?
Чанбин замер, не мигая. Юна затаила дыхание. Неужели это оно? Неужели она сейчас хоть мельком увидит загадочную историю происхождения Хан Джисона?
— Профессиональная траектория генерального директора Хана всегда отличалась исключительной самоотверженностью и ускоренными достижениями, Шин Юна-сси, — отчеканил Чанбин, словно зачитывая официальный буклет компании. — Его гениальность проявилась в раннем возрасте. Его приверженность инновациям и преобразованию рынка непоколебима. В истории его развития нет отклонений от установленных поведенческих паттернов, которые указывали бы на значительную аномалию.
Юна уставилась на него, ошеломленная.
— Вы сейчас серьезно... выдали мне корпоративный пресс-релиз о его детстве?
— Я лишь предоставил фактические данные в рамках вашего запроса, Шин Юна-сси, — ответил Чанбин с безупречной вежливостью. — Могу ли я быть полезен чем-то еще?
Юна вздохнула, признавая поражение.
— Нет, Чанбин-сси. Спасибо за ваши... фактические данные.
Этот человек был абсолютно непробиваем. Либо он действительно робот, либо самый преданный и скрытный секретарь на планете. Скорее всего, и то и другое.
Она вернулась к своему небольшому рабочему месту в студии и тяжело опустилась в кресло. Это было бессмысленно.
Каждая ее попытка найти слабость, получить рычаг давления, просто отскакивала от идеально выстроенного фасада Джисона.
Он всегда был на шаг впереди. Он предугадывал ее ходы. Отражал ее выпады. Он даже оборачивал ее собственные попытки против нее же, тонко высмеивая старания найти в нем «человечность».
Это было похоже на шахматную партию против гроссмейстера, который видит на десять ходов вперед. А она была в лучшем случае новичком.
Позже в тот же день, во время вокальной сессии, Джисон прокрутил запись особенно удачного дубля «Echoes of Gold». Ее голос звучал надрывно, уязвимо, с оттенком глубокой, почти болезненной тоски. Это было красиво. И это было похоже на то, как если бы ее душа оказалась обнажена.
— Превосходно, Юна-сси, — сказал он тихим, почти мурлыкающим от удовлетворения голосом. — Эта глубокая опустошенность. Вы нашли ее. Действительно нашли. Благодаря ей трек взлетает на новый уровень.
Он сделал паузу, а затем добавил, и его голос стал на тон ниже:
— А та маленькая попытка, которую вы предприняли ранее... прощупать мое эмоциональное состояние. Это было... любопытно. Продолжайте направлять подобное любопытство в свою музыку. Это гораздо продуктивнее. И гораздо более захватывающе с художественной точки зрения.
Юна почувствовала, как румянец пополз вверх по шее. Он знал. Он знал всё. Он видел ее попытки получить рычаг влияния. Он видел ее отчаянную потребность найти слабость. И он небрежно, без усилий, превращал всё это в материал для ее творчества. Он использовал ее попытки обрести контроль как еще один инструмент для своего контроля.
Она сжала кулаки под консолью. Он был не просто на шаг впереди. Он играл в совершенно другую игру. Она думала, что распутывает его нити, ища слабое место.
Но он позволял ей тянуть, зная, что каждое движение только туже затягивает узел вокруг нее. Он позволял ей смотреть, зная, что она ничего не найдет. Пока что.
— Вам это действительно нравится, не так ли? — спросила она, и ее голос дрогнул от досады. — Вам нравится видеть, как я извиваюсь. Нравится знать, что вы всегда впереди.
Он улыбнулся. Той самой милой улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. Но в его глазах, темных и блестящих, таилась опасная, нечитаемая глубина.
— Мне нравится эта игра, Юна-сси. И мне нравится искусство. А когда они сочетаются... это поистине волнительно. Вы — очаровательный противник. И великолепный проект. А теперь давайте поработаем над гармониями. Я хочу, чтобы они переплетались. Чтобы внушали мысль о тонкой, но неразрывной связи. Совсем как у нас.
Юна смотрела на него, чувствуя новую волну отчаяния. Она была в ловушке. Ее обыгрывали на каждом повороте.
И что самое худшее? Какая-то ее часть, очень маленькая, очень темная и очень аморальная, начала находить саму эту игру... захватывающей.
Потому что, даже если он был врагом, он был единственным, кто по-настоящему видел ее. Единственным, кто бросал ей вызов.
Единственным, кто играл на ее уровне.
И это было пугающе.
И неоспоримо притягательно.
Игра обострялась.
И она проигрывала.
В пух и прах.
