Часть 25
15 мая 2026 г., 18:00
Что ж, Юна официально жила в состоянии продвинутого, глубоко запутанного и весьма прибыльного хаоса.
Ее анонимные хиты, «Shattered Reflection» и «Iron Bloom», практически стали цифровыми гимнами. Она богатела, обзавелась действительно хорошей кофемашиной, а Туна, ее кот, был настолько избалован, что, вероятно, ожидал органического лосося на каждый прием пищи.
Объективно — полная победа. Субъективно — ей казалось, что она живет внутри очень эксклюзивного, высокорискованного «Шоу Трумана», где Хан Джисун выступал в роли все более собственнического режиссера с беличьими щечками.
Поиски компромата на него? Продвигались примерно так же успешно, как и попытки научить Туну выполнять трюки. То есть никак. Он был крепостью. Она видела ту крошечную трещину, тот момент человеческой уязвимости, когда она уколола его за мнимое отсутствие эмоций и когда на его платформе GHA произошел сбой.
Но он заделал ее так быстро, что она засомневалась, не привиделось ли ей это. Ее попытки снова надавить на это место просто отскакивали от его безупречно невозмутимого фасада, и он, естественно, использовал ее разочарование как топливо для ее музыки. Он был гением в превращении ее страданий в шедевры. Невыносимо.
Нежелательное влечение? Да, это тоже никуда не делось. И становилось только хуже. Каждый раз, когда он смотрел на нее этим интенсивным, проницательным взглядом, каждый раз, когда его рука случайно касалась ее руки над микшерным пультом, каждый раз, когда он наклонялся слишком близко, чтобы прошептать замечание, сквозь нее пролетал электрический разряд.
Она по-прежнему ненавидела его контроль, его манипуляции, его повседневную безжалостность. Но сама интенсивность его сосредоточенности на ней, то, как он видел ее, видел по-настоящему, даже те болезненные, сломленные части, которые она пыталась скрыть, — это было опасной песней сирены. Какая-то часть ее, очень темная, морально неоднозначная часть, жаждала этого поглощающего внимания. Она ненавидела себя за это. Но жажда была настойчивым, коварным маленьким демоном.
Жизнь под присмотром Джисуна стала новой нормой. Она просто исходила из того, что он знает всё. Ее звонки, сообщения, выбор рамэна, график сна ее кота. Это изматывало, но она начала строить ментальную стену, крошечное пространство в своей голове, до которого он не мог дотянуться. Она надеялась на это.
Затем наступил «Ежегодный нетворкинг-коктейль Foxglove».
— Это мероприятие для установления связей, Юна-сси, — объяснил Чанбин своим идеально плоским, роботизированным голосом, протягивая ей расписание, больше похожее на план военной операции. — Генеральный директор Хан требует вашего присутствия. Вас представят как «ведущего креативного консультанта» экспериментальных проектов Foxglove. Ваша личность как «Lune 2.0» останется нераскрытой из стратегических соображений. Однако общение поощряется. Сдержанное.
Юна застонала. Вечер нетворкинга. Полон акул индустрии и слащавых руководителей. И она даже не могла никому сказать, кто она на самом деле. Это была особая форма пытки. И, конечно же, Джисун будет там, наблюдая за каждым ее шагом.
Она тщательно выбрала наряд. Что-то элегантное, но не слишком броское. Профессиональное, но с ноткой ее собственного бунтарского духа. Она не собиралась быть марионеткой. Не сегодня.
Прием проходил в до смешного роскошном бальном зале пятизвездочного отеля. Зал был набит людьми в дорогих костюмах и дизайнерских платьях; все чокались бокалами, обменивались фальшивыми улыбками и, вероятно, втихую продавали друг другу души. Воздух гудел от амбиций и прошептанных секретов.
Джисун, как и ожидалось, был в центре внимания. Он двигался сквозь толпу с непринужденным изяществом, его милая улыбка с беличьими щечками не сходила с лица, очаровывая всех. Он выглядел совершенно в своей тарелке — лис среди овец.
Или, возможно, волк в овечьей шкуре. На нем был темный, безупречно скроенный костюм, который, вероятно, стоил дороже, чем ее машина и новая кофемашина вместе взятые. Он выглядел сокрушительно красивым. Раздражающе красивым.
Юна держалась на окраине, делая вид, что крайне заинтригована закусками. Она заметила Джихуна, который работал на мероприятии временным баристой от кейтеринговой компании. Он панически помахал ей рукой. Она незаметно прошептала губами: «Он смотрит», и кивнула в сторону Джисуна. Джихун мгновенно стал выглядеть еще более напряженным.
— Шин Юна-сси.
Она обернулась. Это был господин Ли, старый знакомый со времен ее стажерства. Раньше он был преподавателем вокала в небольшом агентстве — добрый, скромный человек, который всегда искренне ее поддерживал.
— Господин Ли! Сколько лет, сколько зим! — Она искренне улыбнулась. Приятно было увидеть дружелюбное лицо.
— Юна-сси, ты выглядишь чудесно, — тепло сказал господин Ли. — Я слышал, ты теперь работаешь с Foxglove. Это фантастика! Твой талант всегда был неоспорим. Я знал, что ты найдешь путь назад.
— Спасибо, — ответила Юна, чувствуя, как по телу разливается тепло. Было приятно слышать искреннюю похвалу, а не те двусмысленные комплименты, которые часто отвешивал ей Джисун.
Они поболтали несколько минут об индустрии, о его новых учениках, о последних музыкальных трендах. Ему было искренне любопытно узнать о ее работе в Foxglove, он спрашивал об их подходе к продакшну, явно впечатленный их успехом.
— И, конечно, «Shattered Reflection» сейчас просто повсюду, — сказал господин Ли, восхищенно качая головой. — Этот артист... кто бы это ни был... чистый гений. Такая первозданная эмоция. Я постоянно ставлю эту песню своим ученикам как пример чистой, неразбавленной вокальной мощи. — Он тепло улыбнулся ей. — На самом деле, это очень напоминает мне твой стиль, Юна-сси. Та же интенсивность.
Юна почувствовала, как щеки вспыхнули.
— О, правда? Просто совпадение, я уверена, — попыталась она отшутиться.
— Возможно, — господин Ли усмехнулся. Затем он протянул руку и мягко похлопал ее по предплечью. Совершенно невинный, отеческий жест. — В любом случае, действительно рад видеть, что у тебя все хорошо, Юна-сси. Не теряй этот огонь. Индустрии нужно больше таких подлинных голосов, как твой.
Как только его рука коснулась ее, Юна сделала это. Инстинктивно. Не задумываясь. Она вздрогнула. Крошечное, почти незаметное движение — она отдернула руку от его прикосновения.
Это было не из-за него. Это были просто... годы гиперчувствительности, привычки быть начеку, постоянного вторжения в ее личное пространство вездесущего взгляда Джисуна. Она просто стала дерганой. Теперь это был нервный тик.
Господин Ли тут же убрал руку с удивленным видом, на его лице промелькнула слабая тень недоумения.
— О! Прошу прощения, Юна-сси. Я что-то...?
— Нет! Нет, вовсе нет! — быстро заверила его Юна, внутренне сгорая от стыда. — Просто... э-э, рука немного затекла от, ну вы знаете, постоянного ношения тяжелого оборудования. В студии. Да. Именно так. — Она рассмеялась, слишком громко. Она чувствовала себя совершенно униженной.
Господин Ли все еще выглядел озадаченным, но просто вежливо кивнул.
— Понятно. Что ж, береги себя, Юна-сси. — Он быстро извинился и отошел, явно чувствуя себя неловко.
Юна вздохнула, проводя рукой по волосам. Идиотка. Какая же она идиотка. Теперь господин Ли, вероятно, думает, что она какая-то гермофобка или просто не в себе. Она огляделась, пытаясь вернуть самообладание.
И тут ее взгляд наткнулся на него.
Хан Джисун. На другом конце зала. Он разговаривал с группой инвесторов, его милая улыбка была на месте.
Но его глаза. Его глаза были прикованы не к инвесторам.
Они были прикованы к ней.
И они не были милыми.
Они были холодными. Темными. И наполненными такой силой, что по ней пробежала новая волна холода.
Он это видел. То, как она вздрогнула.
И его выражение лица... теперь оно не было просто аналитическим. В нем было что-то первобытное. Опасное.
Он вежливо вышел из разговора, плавно, без усилий, и направился к ней. Она почувствовала себя оленем в свете фар. Улыбка все еще была на его лице, но теперь она выглядела абсолютно угрожающей. Он шел сквозь толпу, раздвигая людей почти магнетической силой. Казалось, все инстинктивно уступали ему дорогу.
Он подошел к ней, плавно, почти незаметно. Наклонился, и его голос прозвучал низким, бархатистым мурлыканьем, предназначенным только для ее ушей:
— Наслаждаетесь вечером, Юна-сси? Надеюсь, нетворкинг проходит эффективно? Надеюсь, господин Ли не перешел границы дозволенного. Он всегда был немного... тактильным.
У Юны перехватило дыхание. Тактильным. Он знал. Он видел все. И его тон... это не было случайным беспокойством. Это была завуалированная угроза.
— Он просто был дружелюбен, — парировала Юна, стараясь звучать непринужденно, но голос немного дрожал. — Он старый знакомый.
Джисун хмыкнул — низкий, безрадостный звук. Его рука, в подчеркнуто собственническом жесте, легла ей на поясницу. Его длинные и теплые пальцы замерли там — постоянное, неоспоримое давление.
— Дружелюбен, да. Некоторые люди интерпретируют «дружелюбие» очень... широко, не находите? Особенно когда находятся рядом с кем-то столь... пленительным, как вы. Нужно быть бдительной.
Он наклонился ближе, его голос упал до опасного шепота.
— Полагаю, я ясно дал понять, Юна-сси, что вы находитесь под моей защитой. Под моим руководством. И полностью в моей орбите. Любые... ненужные контакты с внешними переменными, особенно с теми, за кем тянется определенная... история, должны быть пресечены. Для вашего же блага. И для неприкосновенности нашего проекта.
Юна почувствовала, как горят щеки. Внешние переменные. Он говорил о других мужчинах. О других людях. О ком угодно, кроме него самого. Его собственничество теперь распространялось не только на ее талант. Оно распространялось на нее. На ее тело. На ее общение. На само ее существование.
— Он просто похлопал меня по руке! — прошептала она в ярости. — Это было ничто!
Улыбка Джисуна стала напряженной.
— Ничто, Юна-сси? Я зафиксировал физиологическую реакцию. Отчетливое отстранение. Вздрагивание. Возможно, вы... перевозбуждены от случайных человеческих контактов? Или, может быть, вы просто предпочитаете мои прикосновения? — Он чуть сильнее прижал пальцы к ее спине, молчаливо заявляя свои права.
Глаза Юны расширились. Он видел, как она вздрогнула. Он проанализировал это. И теперь превращал это во что-то... во что-то совершенно извращенное. Он не просто ревновал. Он был первобытным. Речь шла не о защите актива. Речь шла об обладании.
— Ты ведешь себя нелепо, — прошипела Юна, пытаясь отстраниться, но его хватка, несмотря на внешнюю мягкость, была невероятно крепкой.
Его милая улыбка исчезла. Глаза, темные и блестящие, сузились. Вежливая маска рассыпалась.
— Нелепо? Юна-сси, я вложил в вас всё. Свое время. Свои ресурсы. Свое абсолютное, непоколебимое внимание. Вы для меня не просто артист. Вы... нечто большее. И я не терплю соперников. Ни в моей империи. И уж точно не там, где дело касается вас. — Его голос был низким, гортанным, опасным рокотом, который отозвался вибрацией в ее теле.
Он притянул ее ближе, так что она прижалась к нему боком. Его рука на ее спине ощущалась как стальной обруч.
Он склонился к ней, его губы почти касались ее уха, а голос превратился в опасный шепот, от которого по спине побежали мурашки:
— Каждую твою мятежную, сломленную, яростную часть, Юна-сси. Я заявил на них права. Помнишь? И если кто-то, кто угодно, посмеет прикоснуться к тому, что принадлежит мне, посмеет заставить тебя отпрянуть от них... Я заставлю их пожалеть об этом. Глубоко. Жестоко. Ты понимаешь?
Юна смотрела прямо перед собой, ее сердце бешено колотилось. Воздух вокруг них казался наэлектризованным, тяжелым от его невысказанной угрозы. Дело было не только в музыке.
И не только в контроле. Это была чистая, собственническая, неоспоримая ревность. Первобытная, опасная эмоция, на которую, как она думала, он не был способен. Он раскрывал новую глубину своей одержимости. Более темную, более личную.
Она попыталась оттолкнуть его, но он не сдвинулся с места. Его рука на ее талии сжалась крепче.
— Отпусти, Джисун! — прошептала она, и голос ее дрогнул.
Он лишь хмыкнул — низкий, удовлетворенный звук. Его губы снова коснулись ее уха.
— Никогда, Юна-сси. Никогда. Ты моя. И я позабочусь о том, чтобы все это знали. А если нет... я буду напоминать им об этом. Снова и снова. А теперь пойдем. Полагаю, нам пора совершить более... публичное появление. Вместе.
Он повел ее сквозь толпу, по-прежнему властно обнимая за талию — недвусмысленный, неоспоримый жест обладания. Юна чувствовала себя совершенно беззащитной, но в то же время, как ни странно, ощущала странный, будоражащий трепет. Его собственничество достигло нового пика. И в этот момент, видя обнажившуюся в нем необузданную ревность, она поняла: игра стала бесконечно опаснее. И бесконечно личнее.
