Исковеркай моё имя

      Сладкое оказалось отравой.       Ши Мэй всеми фибрами души проклинал Цзян Си. И себя проклинал не меньше за то, что позволил влить в себя эту дрянь. Сладкий напиток, который наводил целитель, не только усмирял тревоги, очищал разум и делал Минцзина более спокойным и покладистым, но и утешал боль. Особенно Ши Мэй привык пить его после обработки глазниц. Нет, он теперь почти нуждался, потому что начал отвыкать от боли и хотел облегчить даже малейшие её проявления.       Цзян Си перед отъездом так и не сказал, где хранятся бутыльки со снадобьем. Может, забыл, но с его умом и внимательностью к мелочам, скорее всего, не указал или забрал с собой в отместку за то, что Ши Мэй выбрал избегать его компании в последние дни. Лекарь иногда часами изнывал и ползал по кушетке, сжимал и утыкался в подушку, пытался прикладывать холодное, лишь бы только унять боль хоть немного. Спустя продолжительное время у него вновь появились кровавые слёзы.       Руки беспрерывно дрожали. Крупно, как в лихорадке, и Бинань ненавидел эту дрожь сильнее, чем боль в глазницах. Пальцы скользили по ткани, когда он в сотый раз за день пытался сменить повязку, и каждый раз безуспешно: мокрая, липкая, густо пахла железом. Лекарь бросил это занятие, откинулся на подушку и замер, пытаясь дышать ровно. Не получалось.       И всё из-за сладкого напитка, пристраститься к которому оказалось так легко.       Раздражительность всё чаще стала сопровождать Ши Мэя из-за недосыпа и истощения. Он не представлял, как в таком состоянии мог оставаться желанным собеседником для молодой служанки. Пыталась ли она таким образом пробраться на уровень выше, пыталась ли сблизиться и понравиться, чтобы потом Ши Мэй замолвил о ней словечко главе Цзян? Или же ради красоты и прекрасного образа собеседника была готова терпеть любое его настроение? За эти мысли Минцзин себя особенно укорял.       Разве можно так плохо думать об единственном человеке, который в этом месте, несмотря на все риски, решил о тебе позаботиться? Даже если это неожиданно, даже если вновь стало непривычно, даже если кажется, что такая привязанность взялась из ниоткуда... сколько сил вкладывала эта юная дева, чтобы Ши Мэй просто почувствовал себя немного лучше? На скамье, где он обычно сидел, теперь всегда лежала сложенная тряпица: мягкая, чистая, пусть и совсем не похожая на шелка богатого дома. Рядом всегда оказывалась коробочка с тёплыми булочками, завёрнутая в другую тряпицу, чтобы не остыли. Казалось, Ланьин и Ши Мэя завернула бы в тряпочку, если бы только могла. В те дни, когда боль становилась невыносимой, в угощениях вдруг появлялась горькая начинка... То было дешёвое обезболивающее, от которого вяли губы, но легче становилось почти сразу.       Она любила напевать деревенские песни, самые известные для простых людей по всей округе. Но для Ши Мэя это почему-то казалось чем-то особенным. Словно эти моменты были созданы для него одного. Он часто слышал некоторые мелодии и слова, когда молодые сельские девушки распевались, идя по утру на работу в поля. Бывала ли Ланьин одной из них? Как она попала в это место и нравится ли ей такая жизнь?       Когда Минцзин однажды задал подруге эти вопросы, та легко пожала плечами:       — Да, я считала, что создана для чего-то большего, чем целыми днями пропадать в полях и прислуживать мужчинам, — она вздохнула с горькой улыбкой на губах, — Но что мне дали те адские усилия, что я приложила, чтобы попасть сюда? Я целыми днями пропадаю на кухне и прислуживаю мужчинам. Пейзаж сменился, но моя жизнь осталась прежней. Мне нужно бежать от всего этого, но я не знаю, куда...       Мягкое облако платочком укутывало прозябшую душу лекаря. В ней угасали жалость и отвращение к самому себе и тихонько расцветало сочувствие. Если бы он мог вылечить не тело, а разбитое сердце, как принято выражаться у романтиков, — как бы он поступил? Ведь если Ланьин сбежит, Ши Мэй снова останется один и уже совсем скоро вновь будет терпеть глумление своего личного демона. Но если она останется тосковать в клетке, разделяя участь друга-калеки, не будет ли ещё больнее?       Но такие рассуждения имели место только в том случае, если бы Ши Мэй мог лечить не только тело. Раньше он действительно мог дарить людям и надежду, и улыбки, но только лишь для того, чтобы покрепче привязать к себе и использовать в своих целях. Теперь, когда эти методы стали ненужными, Минцзин не был уверен, стоит ли вновь применять старые трюки. Так, казалось, он скорее навредит, чем поможет.       Шаги были лёгкие, торопливые, знакомые до боли. Ши Мэй научился узнавать их за те несколько дней, что они встречались в беседке. Ланьин всегда прибегала с долгой отдышкой, боялась опоздать. Как и сегодня. Шорох одежд, скрип скамьи под её весом, тёплое дыхание рядом.       — Как твоё самочувствие сегодня, а-Нин?       — Могло быть лучше, — мрачно ответил Ши Мэй, уставший порядком с самого утра менять повязки одна за другой, потому что ткань постоянно намокала из-за крови.       — О, это заметно, — усмехнулась Ланьин, — у тебя ворот и грудь в красных пятнах. Просто ужас!       Хуа Бинань машинально опустил руку к вороту. Пальцы коснулись ткани. Местами она неравномерно затвердела. Он отдёрнул ладонь, будто обжёгся, и вытер её о колено. Да, бессмысленно, глупо, но отвращение уже подкатило к горлу. Цзян Си хотя бы следил, чтобы он не ходил грязным. Цзян Си. Вот уж кого он последним хотел вспоминать в положительном ключе.       — Ах... просто невероятно.       — Послушай, — голос девушки вдруг стал удивительно ясным и серьёзным.       Ши Мэй напрягся. Неужели, он всё-таки вконец достал подругу, и теперь она собирается об этом сказать? По правде говоря, ей стоило сделать это давным-давно, а не терпеть в надежде, что что-то улучшиться. Но, всё же, Минцзину было бы грустно и даже страшно обидеть эту милую девушку и потерять своего единственного собеседника. В таких обстоятельствах он действительно очень быстро привязался к человеку, проявившему немного тепла в его отношении. Это так... низко. Глупо. Даже ребячески.       — Что такое? — негромко спросил Бинань, повернув голову в сторону Ланьин.       — У меня есть к тебе просьба, — тем же тоном продолжала она, — Это очень важно.       — Я слушаю.       — Я всё это время называла главу Цзян хорошим человеком. Пусть он и строгий и иногда очень вредный хозяин, да, но суть не меняется.       Ши Мэй молчал. Ветер, игриво трепавший ветви ив, вскоре стих, будто подслушивал. В тишине было слышно, как Ланьин нервно перебирает ткань юбки, коротко и рвано. Её дыхание, оно было слишком учащённое, поверхностное.       — Но на с-самом деле это не совсем так...       — Конечно, нет, — невольно выпалил Ши Мэй и нахмурился, кашлянув в кулак. Стоило поправить себя, чтобы девица не поняла его неправильно: — То есть, он далеко не ко всем справедлив.       — Знаю, — тут же ответила Ланьин, чем немало удивила Минцзина, — Если честно, меня он очень пугает... Ты в курсе, что ему принаджелит рынок Чанъе?       Бинань поджал губы и осторожно кивнул. Он словно боялся, хотя причина этого чувства не была понятна до конца. Боялся ли он за служанку, которая могла сболтнуть лишнего и тем самым неосознанно подставить себя под удар? Боялся ли, что в нём разочаруются за то, что тот имел дело с таким ужасным человеком? Вроде бы, похоже на правду. Но будто притянутую за уши. Рациональный ум Ши Мэя скорее решил бы, что делать в такой ситуации, а не забиваться с тревожными мыслями вглубь себя, чтобы избежать боли. Ши Мэй плевать хотел на чужое мнение, потому что теперь от последнего не зависела его жизнь. Разум был забит совершенно лишними и малодушными мыслями.       — Значит, ты знаешь, что глава Цзян торгует людьми, — произнесла Ланьин.       — Прекрасными костяными бабочками, — не задумываясь уточнил Минцзин.       — Людьми, — твёрдо повторила Ланьин, и по спине Хуа Бинаня пробежали мурашки, — Кем бы они ни были, это всё ещё люди.       Лекарь растерянно свёл брови к переносице. Конечно, они люди. Почему он вдруг решил уточнить, какого сорта эти люди? Ши Мэя замутило.       — В чём заключается твоя просьба?..       — На днях бабочку должны отправить на рынок, — рассудительно начала девушка, в которой словно не осталось и намёка на ту хрупкую и наивную служанку, которая была рядом с другом ещё несколько минут назад, — Я хочу спасти её. Но не знаю, как именно... То есть, я могла бы отвлечь внимание на себя, могла бы провести тебя, куда понадобится, но я даже не представляю, куда...       — Из южных ворот на этот раз, — произнёс Ши Мэй, — Я слышал это из разговора самого главы Цзян с помощником. Насколько я понимаю, это как раз рядом с этим садом.       — О... Так ты согласен помочь? — в речи девушки мелькнула знакомая робость, — В конце концов, вы с главой очень близки, и если он узнает...       — Я — прекрасная костяная бабочка, — голос Бинаня не дрогнул, — Я и сам хотел спасти пленницу, но в одиночку я точно не справлюсь. Может, я бы только сильнее навредил той бабочке, пытаясь сбежать вместе с ней.       — Ах!..       Ши Мэй понял, что Ланьин замерла. Даже дышать перестала. После короткого, сдавленного звука стало понятно, что та зажимает рот руками, чтобы не вскрикнуть. Лекарь попытался представить, как она смотрит на него сейчас.       С ужасом? С жалостью? С отвращением?       Он не хотел этого знать. Но ждал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.       Потом он почувствовал осторожное прикосновение на своей ладони.       Некоторое время они просидели в тишине. Ши Мэй сказал достаточно и чувствовал, что, если сейчас попытается как-то разрядить молчание, его попросят заткнуться. Зудящая тревога непрерывно цапала его сердце.       — Ты... не боишься, что глава Цзян убьёт тебя, если узнает обо всём? Ну, о спасении бабочки, о том, что ты бабочка...       — Всё в порядке, — привычно ответил Минцзин, — Цзян Си с самого начала знал о моей природе. Во всех смыслах. Я его не боюсь. Пусть хоть пытает перед смертью, так даже лучше. Хочу услышать, как он сорвётся.       Пальцы Ланьин на ладони Ши Мэя сжались крепче. Бинань чувствовал тепло, которое постепенно растекалось по его ледяной руке. Хотелось выдернуть ладонь. Хотелось, чтобы это длилось вечность.       Он не выхватил ладони, выбрал слабость. В который раз, пока ему это было позволено.       — Я буду тебе помогать. Я помогу вам сбежать и убегу сама вместе с вами, — опасливый тон перерос в воодушевление, — Я... я буду направлять тебя. Обещаю, я буду рядом, пока это необходимо! Я твой друг и твои глаза, а-Нин, помнишь? Кем бы ты ни был и кем бы ни приходился главе Цзян.       Ши Мэй сжал пальцы Ланьин в ответ. Коротко, судорожно. Хотелось верить, что девчушка поверила в браваду старшего и захотела на него положиться.       — Тогда слушай. Здесь, в саду, за прудом находится изгородь, а в ней — тайный лаз...

***

      — Узнала?       Рваное дыхание против тихого и выжидающего. Ветер колыхал волосы и одежды, застревал в ушах.       — Шестеро. Двое на воротах, двое сопровождающих сзади, столько же — спереди. Это не считая извозчика.       — Точно сегодня?       — Да, вечером.       — Тогда на ужин добавь в еду вот это, — подрагивающие пальцы достали из-за пазухи небольшой мешочек из грубой ткани, — Снотворное, действует погодя после принятия. Не переживай, для всех это будет без ущерба, просто крепкий сон.       — А я и не переживала, — уверенная рука выхватила мешочек и спрятала под тканью на груди, — Точно справишься? Когда убегу, у тебя не будет времени для промедления и поисков. Может, поменяемся?       — Нет, ты не сможешь вынести бабочку в одиночку, и вас немедленно схватят, — покачал головой Ши Мэй, — А я хоть и слепец, но всё ещё могу унести на руках хотя бы одного человека и обучен цигуну. Это всё ещё не так много, но шансы выше. Всё остальное зависит от подготовки.       — А с ней проблем не будет.       — Верю в это... Боишься?       — Какая сейчас разница? Ничего не изменится от того, боюсь я или нет.       — Может, нужно наставительное слово в трудный путь от старого лекаря? — мягкий смешок, попытка коснуться.       — Только этого не хватало, — шаг назад, нервный смешок в ответ, — Надо сосредоточиться на плане.       На этот раз Ланьин не оставалась поболтать. Она убежала так же быстро, как и прибежала. Не принесла подстилки и сладкого. Не спела песенки и не пожелала удачи, не назвала по имени. Прощаться не стала, хотя, вероятно, именно сейчас и стоило. Больше шанса может не быть.       Но Минцзин прекрасно понимал это состояние. Суета, подгоняемая страхом, волнением перед предстоящим, — чувства, вытесняющие из головы всё остальное. Теперь всё кажется неважным, помимо цели. И, наверное, где-то внутри трепетала надежда, играло вдохновение от предстоящего опасного приключения.       Он понимал, но не чувствовал того же. Лекарь не был уверен в успехе их планов, но если появилась хоть какая-то возможность помочь, спасти беззащитного от ненавистного ему человека, если он мог подарить свет для юной души, то сидеть сложа руки не станет. Даже если он рисковал жизнью.       Когда землю накрыла вечерняя влага, а воздух стал ещё холоднее, Ши Мэй залёг в высокой траве. Он попросил слуг подобрать ему тёмные одежды, чтобы не пачкать белоснежные кровью, и ему нашли всего пару халатов, явно не предназначенных для прогулок в это время года. О цвете накидки Ши Мэй не спрашивал и вспомнил об этом в последний момент, когда уже готовился тайно выбираться в сад, так что решил не рисковать и не надевать. Он лежал на холодной мокрой земле, чувствовал, как холодные капли падали с травинок на его спину, стекали по шее за ворот, вызывая мелкие судороги, и терпеливо ждал.       Сейчас Ши Мэй разрушал то, что Цзян Си так долго пытался в нём восстановить. Почему-то ни злорадства, ни равнодушия, что было бы логично, Минцзин не испытывал. В нём тихонько, но настойчиво пульсировали досада и какое-то необъяснимо мерзкое чувство вины за происходящее. Видимо, уставшее тело поняло фигуру главы как того, кто заботится, пусть и своими способами.       Впрочем, быстро отделавшись от душевных метаний, Ши Мэй предпочёл сосредоточиться на более насущных вещах. Когда они с подругой ходили на разведку в это место, та рассказала, куда выходит лаз Ханьлиня. Сад находится на возвышении, почти отвесном, но с него можно спуститься по каменистым выступам. Дорожка была проложена так, чтобы даже ребёнок мог добраться до подножья невредимым, но при этом не была видна сверху. Видимо, пребывая в Гуюэе, мастер Ханьлинь постоянно бдел и был готов скрыться в любой момент, прихватив с собой ещё и что-то ценное. Ши Мэй не раз мысленно благодарил старшего за это качество. Кто бы мог подумать, что оно так пригодится другой версии спустя столько времени?       В подобных размышлениях и попытках сосредоточиться Минцзин провёл ещё невесть сколько, прежде чем со стороны массивных ворот, которые находились немного левее тайника, послышался характерный лязг. С медленным треском врата открылись вплоть до шумного щелчка. Послышались грубые мужские голоса. Кто-то из стражников, занимая скуку незамысловатым разговором с товарищем, протяжно зевал.       Они не успели пройти дальше нескольких шагов, когда вдруг начали беспокойно копошиться.       — Он упал без сознания, скорее, вызывайте подмогу! — донёсся до ушей лекаря крик.       Ши Мэй внутренне усмехнулся. Этот чурбан просто уснул и не удержался на ногах, а навели уже столько паники. Эта паника, впрочем, играла на них с Ланьин. Потому что немного погодя наконец раздался её голос, в противоположной стороне от сада:       — Эй, придурки, попробуйте догнать меня! — закричала девица, а после рванула прочь, в сторону леса.       Мало того, что стражники сильно удивились, так ещё и, громко матерясь, немедленно погнались вслед за девчонкой. По крайней мере, те, кто ещё не был сражён сном. Ши Мэй почувствовал, что начинает волноваться ещё сильнее от того, что всё идёт слишком гладко, точно так, как они и планировали. А ведь у них не было даже возможности порепетировать перед операцией.       Сославшись на адреналин, Минцзин наконец поднялся и выбрался из своего укромного местечка. Спускаясь в среднем темпе, он дважды опасно оступался, но всё-таки добрался до земли целый. Он понимал, что на воротах стоят ещё несколько стражей, так что время у него ограничено. С разбегу он едва не врезался в повозку, ориентируясь на постукивание копытом и несвязное бормотание возницы. С разрывающим грудь биением сердца Ши Мэй наощупь нашёл дверцы и распахнул те настежь.       Позади уже раздавались угрожающие голоса, крики предупреждений, но Хуа Бинань не мог дозваться до бабочки внутри повозки:       — Эй, выходи, я друг. Идём со мной, я вытащу тебя отсюда, — тихо и ласково, но быстро проговорил он в который раз, протянув руку. Ответа так и не последовало.       Ши Мэй понимал, что, должно быть, испуганное существо забилось в самый дальний угол, так что теперь придётся принудительно вытащить бабочку из повозки, чтобы их обоих не поймали. Он запрыгнул внутрь и больно ударился темечком о низкий деревянный потолок. Без промедлений Минцзин опустился на пол и пошарил руками по полу, пока не упёрся пальцами в стену. В повозке не было никого и ничего, кроме мягкой подстилки. Повозка была... пуста?       — Какого... — Услышав шаги позади, Бинань немедленно обернулся к распахнутым дверцам.       — Прости, а-Нин, — металлически раздался знакомый девичий голос, и сердце мужчины ухнуло вниз, — Я тоже хочу жить.       Громкий хлопок. Гулко опрокинутая балка, запечатавшая выход снаружи.       И тишина. Мертвенная.       — Нет, — хрипло вырвалось из горла Ши Мэя, не сразу осознавшего произошедшее.       Он отмер и тут же рвану к выходу, но упёрся всем телом в преграду в виде четвёртой стены.       — Нет... Нет-нет-нет-нет-нет! — возопил Бинань и заколотил в двери, будто надеялся пробить их. Молодое дерево, конечно, не поддавалось, и отвечало болью, — Ланьин! Ланьин! Кто-нибудь! Пожалуйста! Умоляю! Пожалуста, выпустите меня отсюда!..       Но ответа не последовало.       В момент, когда закрылись двери повозки, захлопнулась крышка гроба.