Исковеркай моё имя

      Цзян Си всегда стоял на голову выше толпы. Не физически. Физически он был среди учеников и имел в ситуации, где его лучший лекарь держал шип у горла своего лаборанта, столько же возможностей, сколько и остальные. Возможность задрать голову и беспомощно смотреть.       В тот день он увидел этого мальчишку впервые. Ши Мэй, как его представил мастер Ханьлинь, был немногословен, но вежлив, мило улыбался и опускал глаза, когда было необходимо, редко отходил от наставника и тихо шмыгал по углам, не мешаясь. В общем, ничем особенно не отличался от прочих и перспектив имел не так уж много. Увлечение им Хуа Бинаня было мало понятно для главы, но тот предпочитал давать свободу и не лезть в его дела, когда тот раз за разом выдавал потрясающие результаты.       Юнец вырос у него на глазах. Но Цзян Си даже не задумывался об этом. Что он есть, что его нет — это не имело значения. Кроме мастера Ханьлиня, пожалуй, никто бы сильно не озаботился этим учеником. На Гуюэе талантливых и красивых всегда было много. Не один, так другой прославился бы как замечательный лекарь, вне зависимости, кем был его учитель.       Ши Мэй впервые за всё время подал голос: находясь в заложниках, он с обидой человека-невидимки жаловался на жизнь. Цзян Си заметил его. Настоящий актёр, до конца поддерживающий свою роль, великолепно справился с очередным номером. Нежный цветок распустился у него на глазах именно сейчас.       И его ядовитым нектаром была кровь. Эта поэтичная мысль, вопреки здравому смыслу, не раз приходила в голову, когда вскрылась правда: кто бы мог подумать, что всё это время под крылом заклинателя ютились сразу две прекрасные костяные бабочки. Переживая удар ножа в спину от избранного лекаря Гуюэе, Цзян Си нескончаемо думал о том, как сильна ненависть Ши Мэя к людям внизу. Настолько, что он напоролся на шип обоими глазами. О, то была не случайность, глава не мог ошибиться.       В его голове застрял этот странный образ.       Когда пришлось столкнуться с Мо Вэйюем в облачении императора, Цзян Си сражался, сколько был способен, и, вспоминая, искал среди суматохи мальчишку без глаз.       Когда приходилось разгребать документы, судорожно обшаривать архивы и записи, оспаривать обвинения и вести расследование, Цзян Си нашёл место останков мастера Ханьлиня, но ни следа слепца.       Когда он лично приезжал в прочие ордена с оказанием гуманитарной помощи, делился рецептами и не брал с пострадавших денег за лечение, долго и тщательно восстанавливая репутацию, ни в одном не слышал о слепых юношах.       Его лицо Цзян Си увидел на оживлённой улице рынка, куда его занесло волей судьбы после очередного собрания. Сюэ Мэн, намедне официально получивший статус главы Сюэ, как и его приёмный отец, слуг не держал и закупался продуктами и лекарствами самостоятельно. Теперь богатые дары для молодого господина могли восприниматься как взятки, так что приходилось искать другой способ наладить отношения с родным сыном: например, в жаркий полдень таскаться с ним по рынку, среди простого, грубого народа.       Сюэ Мэн разговорился с одним из знакомых торгашей, и Цзян Си молча стоял рядом в ожидании, повернувшись лицом к площади, что была немного интереснее скудного товара на прилавке.       Соломенная доули с белой вуалью. Длинные тёмные волосы, нежные черты лица. Словно девица, нет, белоснежная бабочка вспорхнула между людьми. Была ли на глазах повязка? Цзян Си был готов поклясться, что лицо было обмотано какой-то дрянью на уровне переносицы.       — Напомни, кто были твои соученики?       — М? — Сюэ Мэн отвлёкся, складывая купленное (или подаренное, учитывая, что платил глава Цзян) в руках поудобнее, — Мо Жань и Ши Мэй. Образцовый наставник и лекарь.       — Не знаешь, где они сейчас? — между прочим спросил мужчина.       Сюэ Мэн глубоко задумался, и было видно, что разговор на эту тему ему мало приятен. Благо, он не отказывался отвечать совсем. Всё же, в какой-то момент в Цзымине горделивый юношеский пыл начал отходить на второй план, всё чаще уступая место здравому смыслу.       — Не знаю, — честно ответил он, — Мо Жань сбежал с учителем. Ши Мэй пропал ещё до этого... Знаешь, он это мне кричал тогда, ну, про то, что не любит танхулу. Я часто его угощал, потому что сам люблю очень, а его и не спрашивал...       — У него рта не было, чтобы сказать? — усмехнулся Цзян Си, наблюдая, как слепой в широко плетёной доули просит кого-то, видимо, помочь ему или увести прочь от шумной, толкучей и безучастной толпы.       — Я теперь понимаю, что как будто и не было. Я бы хотел найти его, но даже не представляю, где именно. Да и жив ли он ещё? — Сюэ Мэн горько вздохнул и в утешение загляделся на украшения из драгоценных камней на соседнем прилавке, — Ах, кстати, эта бабочка похожа на него. Та, что на шпильке, видишь?       — Вижу, — Цзян Си не отводил пристального взгляда от бабочки, которую поглощала толпа, после чего добавил тише, заглушаемый гомоном: — Наконец-то вижу.       После этого целитель видел Ши Мэя не раз. Похоже, такие люди, как он, даже избегая славы, всё равно обретали широкую известность во многих кругах. Цзян Си видел его в народном творчестве, когда проходил мимо стен, увешанных портретами людей из легенд. Мазки довольно грубые и примитивные, но черты переданы до странного схоже. Правда, его печальная, но добрая улыбка была совсем не той услужливой и очевидно фальшивой, что осталась в памяти о пропавшем юноше. Тем не менее, он без раздумий выкупил портрет.       И узнал его новое имя. Сяо Нин — маленькое спокойствие — столь же очевидно примитивное, сколь и Ши Мэй, чтобы никто не задумался всерьёз, что оно вымышленное и придумано нарочно. Оно, как и прежнее, замечательно играло на легенду: прекрасный слепой небожитель с бесконечно добрым сердцем приходил к нуждающимся и безвозмездно прогонял из дома любую хворь, спасая жизни от большой любви к людям. Им вскоре интересовались и заклинательские ордены, искали его фигуру всюду, но даже если находили, получали решительный отказ.       Цзян Си знал: загадочный лекарь рано или поздно, но окажется именно в его руках. Так было с Хуа Бинанем из другого мира. Так будет с Хуа Бинанем из этого мира. Не важно, какими способами и какими средствами. Этот человек ему многое должен и многим обязан. Этот человек — прекрасная костяная бабочка. А таким не место среди настоящих людей.       Глава Цзян ехал в повозке мимо глухой деревушки и видел в усеянном цветами поле группу детей, облепивших взрослого. Его осунувшееся лицо с повязкой на глазах выражало тонкое умиротворение. В тот момент тёплая и печальная улыбка с портрета Сяо Нина ожила.       Наконец-то.       Наконец-то нашёл.

***

      Звуки мерного шага разбавляли тишину пустых коридоров. Когда в лицо ударил свежий морозный воздух, Цзян Си не только кивнул, но и вслух поздоровался в ответ на приветствия учеников, занимающихся на улице. Слуги поспешили подать накидку с меховым воротником, бросая многозначительный взгляд на нарядную коробку, обитую алым бархатом, в руках господина.       Цзян Си сегодня был необычайно благосклонен и приветлив. Белое солнце освещало точёное лицо и сглаживало остроту черт. Тень улыбки залегла в уголках его губ.       Лекарь размышлял, как бы правильнее преподнести столь скромный, но одновременно важный подарок. Шпилька с бабочкой в цветах из белых камней была отличалась от прочих подарков относительной дешевизной и простотой. Примет ли его избалованный мотылёк такой дар? Пожалуй, если не подобрать правильных слов, швырнёт в стенку, ровно как и достаточно дорогие украшения. Разумеется. Для него важна не ценность, а подача.       Поэтому приходилось тщательнее обдумывать варианты, как именно подарить шпильку. Молча оставить на столе? Было бы похоже на попытку купить хорошее расположение на сегодня. Поговорить на отстранённые темы и протянуть подарок между прочим? Ши Мэй точно сразу начнёт спрашивать, так что Цзян Си собьётся с мысли и ляпнет что-нибудь неуместное, чем с высокой вероятностью обидит эту нежность. Похоже, ничего не оставалось, кроме как сразу перейти к делу. В это время Ши Мэй обычно завтракал, так что еда должна была немного улучшить его самочувствие и настроение. Все шансы на руках.       Он постучал, прежде чем открыть дверь. Пора было вводить этот жест в привычку, чтобы Минцзин не дёргался и не ворчал. Приглушённые лучи солнца мягко обхватывали комнату, но свежий воздух пронизывал покои даже крепче, чем на улице. Хуа Бинань обычно замерзал от этого, но простуды не боялся. Так на него похоже.       — Здравствуй, Бинань. Пожалуйста, взгляни, что я тебе принёс, — Цзян Си почему-то внезапно почувствовал сухость в горле.       Ответа не последовало.       На столике остался недоеденный завтрак. Кажется, после приёма пищи Ши Мэй решил ещё раз прилечь. Ечэнь снисходительно улыбнулся: он не донимал своим вниманием бабочку уже несколько ночей подряд, а тот всё никак не мог нормально отоспаться? Ходил вялый и отсутствующий, уставший, как будто по ночам стены строил и огород копал.       А вчерашним вечером вдруг оживился. Более того, Ши Мэй был особенно нежен и приветлив, обнимал Цзян Си за руку и клал голову на его плечо, говорил только хорошее и даже не пытался язвить. На его лице играла та самая улыбка, украшавшая портреты и цветочные поля, о которой здесь, за стенами ордена Гуюэе, и мечтать не приходилось. Когда Цзян Си подумал, что хотел бы видеть такую улыбку на лице Минцзина каждый день, последний потянулся и накрыл его губы своими, мягко увлекая в поцелуй и касаясь подушечками пальцев щеки заклинателя.       Это был первый раз, когда Ши Мэй сам охотно проявил инициативу. И когда Цзян Си поцеловал в ответ, возврашая себе контроль, он беспрекословно поддался. Всегда ли эти длинные ресницы так очаровательно подрагивали в подобные моменты? Похоже, стоило чаще давать в руки этой бабочки кинжал и позволять приставлять его к своему горлу, с усмешкой подумал тогда Цзян Си.       Шпилька — особый символ связи, которую он неосознанно хотел выстроить, — должна стать первым жестом на пути их новых отношений. Прекрасная костяная бабочка — это не человек. Ну и пусть. Больше заклинатель не станет искать лазеек и не тронет ни одну, чтобы его собственная бабочка была спокойна и счастлива. Ужасно странно. И совершенно логично. С возрастом люди становятся более сентиментальны. Глава не стал исключением, но перестал отрицать это.       Цзян Си с улыбкой подошёл к развевающемуся на ветру балдахину и плавно отодвинул полупрозрачную ткань, бросая тень на кровать.       Ши Мэй, лицо которого было мертвенно-бледным, обратил стеклянный взор в полотолок. Из уголка посиневших губ тихо стекала струйка белой пены.