Исковеркай моё имя

      Кап.       Кап. Кап.       Кап. Кап. Кап.       Мама, ты здесь? Мама?       Мой милый свет.       Ты здесь?       Ты здесь?       Мне так холодно.       Мне больно.       Мне страшно.       Мама?       Кап. Кап.       Кап. Кап.       Кап. Кап. Кап.       Я так люблю тебя, мама.       Но, в самом деле, мне ни за что не хотелось умирать.       Я был слаб.       Я выпил лекарство, чтобы стало легче.       Но я забыл, что выпил слишком много.       Кап. Кап.       Мама, ты будешь ругать меня?       Кап. Кап.       Мама, я подвёл тебя трижды.       Кап. Кап. Кап. Кап.       Я выбрал не того человека.       Я сбежал от ответственности за спасение нашего рода.       Я попался в ловушку и больше никому не могу помочь.       Кап.       Я трижды провинился. Должно быть, мою душу ждёт только пустота. Нет, пустота — это освобождение. А я буду плакать в самом холодном уголке ада.       Тр-р-реск.       Мои руки сплетены паутиной. Моё тело погрязло в путах. Я устал сопротивляться. Я повис на липких, прочных нитях и не могу даже поднять головы.       Всюду лишь несчастные голоса и плач тех, кого я не успел спасти. О, мне так жаль, я думал только о себе! Я сошёл с ума, мама.       Мне было проще убить человека, который перешёл мне дорогу, нежели отпустить или измениться самому. Мне хотелось завладеть любимым человеком, сделав его своей игрушкой. Я никогда не чувствовал вины за то, что делаю.       Мама, я не хотел быть таким. Я не знал, что если буду сваливать вину на другого, что если буду убивать людей, то мой рассудок так исказится.       Нам не дали другого выбора.       Но я больше не хочу.       Я не хочу.       Не хочу.       Не хочу предавать себя.       Два голоса говорили одно и то же, отзываясь одинаково. Густой звук полнит холодный зал.       Карие глаза видят небесно-голубые. Поднять голову, чтобы взглянуть на себя, не так уж сложно.       — Прости меня, — зазвучало хором.       — Люблю тебя, — ответило в унисон.       Теперь я понимаю тебя.       Теперь я сожалею о тебе.       Теперь я хочу быть рядом с тобой.       Я Хуа Бинань.       Я — бабочка, попавшая в паутину.       Но даже если моё тело связано, я свободен. Осколки души будут парить по всей земле, по всему небу, по всему подземелью, во всех трёх мирах.       Мама.       Пожалуйста, гордись мной.       Приходи обнять меня.       В самый холодный уголок ада.       Я буду ждать.

***

      Хуа Бинань тихонько приоткрыл глаза. Он поморщился, когда белый свет ударил в лицо, забираясь под самые веки. Он хотел было заслонить лицо рукой, но почувствовал, что не может шевельнуть даже пальцем.       Может, стоит поднять голову.       Голова оплетена, наверное, шея слишком сильно зажата. Он не мог двинуться, сколько бы усилий ни предпринимал. Оставалось только привыкать к свету, смотреть, не обращая внимания на боль, и шевелить мизинчиком.       Над головой сплетались тёмные узоры свастики. Тонкая белая ткань мягко струилась от высоты потолка вниз. Над лекарем играли бумажными хвостиками маленькие медузы. Где-то недалеко шумел ветер. В другой стороне трещало дерево, снедаемое огнём.       Хуа Бинань, будто убаюканный, хотел закрыть глаза. Но он не посмел позволить телу расслабляться, духу — сдаться и продолжал пробовать шевелить пальцем, прокладывая дорогу к освобождению. Ради света, что сжигал его глаза, но не позволял потонуть во тьме, стоило стараться. Этим шансом нельзя не воспользоваться.       Прошло, по ощущениям и скудным наблюдениям, несколько часов: если яркий белый свет означал утро, то алый, переходящий в оранжевый, — заход солнца. К тому времени уже обе руки и ноги могли слабо, но двигаться. Имея это достижение, Хуа Бинань немедля приступил к следующему. Найдя опору в локтях и пятках, он попытался приподняться с постели. И тут же рухнул обратно, не подняв спины и на несколько цуней. Но и всё прочее выходило не с первого раза.       Спустя несколько таких падений, из-за которых часто кружилась голова, Бинань смог сесть на кровати, опираясь на высокую спинку. Нежный белый шёлк одежд пропитался потом и капельками золотых слёз. Худое тело неприятно подрагивало от лёгкого озноба. Кажется, те, кто приходили между попытками Хуа Бинаня пошевелиться, забыли заново растопить огонь. Ему бы хотелось и тепла свечей. Жаль, позвать кого-нибудь не хватало ни решимости, ни голоса.       Мужчина, впрочем, хорошо проводил время и один. Он осматривал покои, наблюдал за лёгким подрагиванием балдахина, слушал шуршание медуз и думал о том, как хорошо бы здесь звучали бубенцы. К тому же, лекарю очень нравилось шевелить ножками и ручками время от времени: оказывается, это удовольствие не для всех, а значит, почти волшебное. Можно пожертвовать теплом своего тела ради того, чтобы согревать его самостоятельно снова и снова.       Он встрепенулся, когда услышал шаги за дверьми. Раньше Хуа Бинань хорошо притворялся недвижимым из-за своего положения, стоило только прикрыть глаза. Но сейчас он сидел, а это тут же раскрывало его поступок полностью. Бинань совершенно не знал, что его ждёт при столкновении с живой душой этого дома, но определённо не был морально готов к этому. Но что теперь оставалось? Выходит, то был новый этап его освобождения.       В покои вошла женщина, по видимому, служанка, и прошла было к печи, когда заметила сидевшего на постели мужчину. Тот смотрел на женщину внимательно, не смущаясь, но и не собираясь заговаривать. Служанка тоже не стала распыляться и тут же оставила своё прежнее направление, покинув комнату.       Что ж, всё оказалось гораздо проще, чем рисовало себе воображение. Хуа Бинань расслабленно выдохнул и немного сполз по спинке кровати, чтобы с тем окончательно сбить напряжение в теле. Закрыть глаза? Может быть, опустить веки на пару-тройку секунд... было ошибкой. По ту сторону стен послышались новые шаги. Более увесистые и уверенные, но при этом звучащие чаще, чем шаги той женщины. Они затихли у самой двери. Несколько долгих секунд — и Хуа Бинань допустил мысль о том, что слух его крепко обманул. Но лишь эта мысль возникла, как дверь плавно, но быстро отодвинулась.       Бинаню понравился лёгкий стук сапог. Ему нравилось смотреть на них. Они выглядывали из-за подола богатых одежд, чёрные и донельзя простые средь расписной изумрудной зелени. Прикосновение к подбородку тёплое, но такое настойчивое, что приходится поднять мутный взгляд выше. Хуа Бинань смотрит на чужое лицо, но его тут же заслоняет яркое пламя свечи. Бабочка невольно вздрогнула и зажмурилась, чуть поджав плечи. Но прикосновение к внутренней стороне запястья заставило вновь распахнуть глаза, и пламени уже не было.       — Я уже перестал надеяться, — глубокий бархат проник в грудную клетку из другой, и Бинань трепетно вздохнул, когда тепло чужого тела стало ощутимым, навалилось на него приятной тяжестью. В объятии Хуа Бинань смог оторвать лопатки от спинки кровати, прильнув волей-неволей к груди мужчины.       Так странно. Этот неприступный господин просто пришёл в его спальню и просто обнял его. Прислонившись щекой к крепкому плечу, Бинань задумчиво хмыкнул. Да уж, лучше бы пришёл с едой или хотя бы принёс воды. Он целый день лежал тут, оставленный, а теперь получил лишь этот странный жест и лёгкую дрожь. Чего он вдруг так дрожит? Никто ведь не умер...       — Глава Цзян, что это с вами? — негромко спросил Бинань, когда оба немного отстранились.       — Что? Обращаешься ко мне по статусу? — брови Цзян Си изогнулись в хмуром беспокойстве, которое было совершено непонятно для визави.       — А как иначе? — неловко улыбнулся Хуа Бинань, озадаченно моргнув, — И перестаньте, пожалуйста, так пристально смотреть на моё лицо, вы же знаете, я не люблю, когда смотрят...       — Ты говоришь прямо как... как мастер Ханьлинь, — изумлённо приоткрыл рот заклинатель, чуть сжав напрягшиеся плечи лекаря.       Хуа Бинань был ещё более озадачен таким заявлением. Он чуть склонил голову на бок, но тратить силы на то, чтобы убрать от себя чужие руки, не хотелось.       — Глава Цзян, должно быть, взял в привычку много времени проводить на солнце, — снисходительно улыбнулся он, — Разве мастер Ханьлинь не может говорить как мастер Ханьлинь? Да и вы сами-то чего вдруг начали обращаться ко мне столь фамильярно? Я себя плохо чувствую, так что, прошу вас, покиньте мои покои и прикажите принести чего-нибудь поесть сюда.       Цзян Си поджал губы и, выпрямившись, помолчал, собираясь с мыслями. Он сложил руки на коленях, оставаясь сидеть на краю постели.       — Бинань, я обязательно дам тебе поесть. Но, видишь ли, уйти теперь я не могу. Кажется, мой опыт обратился настоящим чудом, — в глазах мужчины засверкали огоньки, присущие человеку учёному, когда тот вдруг совершил какое-либо открытие, но огоньки эти не были лишены какой-то нехорошей тревоги. — Расскажи мне, как ты думаешь, где мы сейчас?       — В Гуюэе, я в своих покоях, — пожал плечами Бинань, — А вот вам здесь не стоит находиться, чтобы лишнего не подумали, сами же о репутации...       — Тихо, это сейчас совершенно не важно, — перебил целитель, после чуть поджав губы, — Ты очень долго был без сознания. Расскажи мне последнее твоё воспоминание.       Хуа Бинань нахмурился. Сначала он был просто непонятлив, затем послушался и принялся вспоминать, но, к своему удивлению, хотя бы одного цельного воспоминания он не нашёл. Всё было ужасно спутанно, собственная точка зрения двоилась, голос разнился, смешиваясь в какофонии образов. Сколько бы лекарь ни напрягал память, в результате он получил лишь головную боль.       Бинань растерянного покачал головой, не найдясь, что ответить.       — Ладно, ничего, — Цзян Си протянул ладонь к лицу Бинаня, но тот резко отстранился:       — Глава Цзян, пока я спал, вы ничего со мной не делали?       — Что ты имеешь в виду?       Лекарь замялся. Он отвёл взгляд и неловко поправил воротник.       — Ах, — Цзян Си тонко улыбнулся, внимательно глядя на эту картину, — Нет, не трогал. Это нормальная реакция, тебе наверняка сейчас страшно...       — Не выдумывайте, — хмыкнул Бинань, — Глава Цзян, я в порядке, пожалуйста, покиньте наконец мои покои...       Цзян Си резко протянул руку и схватил Хуа Бинаня за грудки, притянув к себе за одежды:       — В порядке, — он провёл пальцами места на ткани, где пятнами осела позолота, и Ханьлинь ощутимо вздрогнул, — Да, ты всегда говорил это, когда надо было, чтобы я не обращал на тебя внимание и не лез в твои дела. Когда ты что-то замышлял и когда с тобой случалось что-то вне порядка вещей. Такая банальность, но я всегда уважал твоё пространство. А ты не в порядке, — целитель придержал бабочку за талию, уложив другую руку между лопаток, и прильнул горячим дыханием к её уху: — Лжец. Ты на самом деле всегда боялся меня, оттого и ненавидел.       Хуа Бинань поджал губы, едва не от обиды. Его тело вместо того, чтобы помочь ему вырваться, предательски ослабло в руках врага.       — Если ты не помнишь, я давно знаю, что ты прекрасная костяная бабочка, — Цзян Си отстранился и, заглянув в голубые глаза, скользнул пальцами к щеке, провёл кончиками по скуле, ловя прикосновением мелкие мурашки, — Ты так долго водил меня вокруг пальца. Мне понравилось. Тебе не хватает оригинальности в выдумывании имён и скромности, чтобы не привлекать внимания. Но тебе всё равно все верят, потому что ты красивый и умеешь подобрать слова. Даже я... остался в дураках.       Цзян Си замер, заметив, что Хуа Бинань не только не пытался браниться или отстраниться из его объятий, но и покорно прильнул навстречу. Несмотря на ужас, лекарь как-то особенно раскраснелся и жался к теплу тела, нервно дыша через приоткрытый рот. Цзян Си внимательно посмотрел на него и приложил ладонь к его лбу.       — Надо же, да у тебя жар, — негромко протянул он и привстал было, чтобы отправиться за лекарствами.       Но Хуа Бинань вдруг вцепился в него мёртвой хваткой и посмотрел страшными глазами, тут же возопив:       — Нет! Не оставляй меня в таком состоянии, — он явно не просил, а приказывал, но в лице читалась паника, — Не смей уходить сейчас.       — Как же мне бороться с твоей температурой? — вскинул брови лекарь.       Мастер поджал губы, явно стыдясь своих мыслей, но, будто уже наученный, залез на колени (пусть и не без труда, учитывая слабость в теле) и обнял Ечэня за шею, уткнувшись носом под его челюстью и едва не касаясь губами кожи.       — Ты что делаешь? — вновь замер глава, оставив руки висеть в воздухе подле талии и ног мужчины.       — Вы ведь так хорошо начали, — сладким голоском пролепетал Бинань, едва поднимая взгляд, — Моё тело выдало очень странную реакцию на эмоцию, но ведь и вы сами... не проведать моё здоровье сюда пришли, не так ли? Напали на меня, а теперь убегаете вместо того, чтобы помочь.       — Я как раз помочь тебе и собирался, если бы не твоя, — он прикрыл глаза, набираясь терпения и стойкости, когда Хуа Бинань вдруг начал целовать его шею, прижимаясь как можно ближе, — выходка.       Он поймал ладонь, что легла на его грудь, поднёс её к губам и с нежностью коснулся ими налившихся малиновым костяшек. Воспользовавшись тем, что Бинань отвлёкся, Цзян Си схватил его и, перевернув, прижал к кровати, нависнув сверху. Мастер удивлённо охнул, но этот звук был больше похож на тихий стон. Он немного поёрзал на постели, ища трения. В этот момент его оплела магическая вервь, не давая шелохнуться.       — Реакция действительно удивительная, — Цзян Си перевернул Хуа Бинаня на спину и бережно провёл пальцами по его неестественно горячей щеке, глядя в поддетые пеленой глаза, — Теперь страх и возбуждение для твоего организма — это одно и то же. И тому, увы, есть причина. Прости, я не сдержался и на этот раз. Мне в пору перестать жить прошлым, чтобы не мучить тебя.       — О чём ты? — недоумённо и почти испуганно спросил Ханьлинь, пытаясь хотя бы плечами подвигать. Несмотря на неприятное положение, быть связанным ему даже понравилось, жар волнами накатывался на тело вновь и вновь, выбивая всякий воздух. И откуда такой фетиш? — Только не уходи, ну пожалуйста. Забудь, что я просил уйти, сейчас не надо.       — Я не уйду.       Цзян Си, вопреки своим словам, поднялся, подошёл к двери, но только для того, чтобы поймать ближайшую служанку и сказать ей, какие лекарства необходимо принести. Он вскоре вернулся с кувшином свежей воды и наполнил ей пиалу. Усадив дрожащего Бинаня, Ечэнь поднёс край пиалы к его губам и тихо наказал пить небольшими глотками.       Понадобилась большая выдержка, чтобы не коснуться губами стекающих от краешков губ струек воды. Чтобы не ловить в поцелуе эти жалостливые всхлипы и тихие звуки. Цзян Си отгонял каждый образ того, что они вместе могли бы сделать сейчас. Ярче в его голове всплывали картины о том, как Ши Мэй под покровом ночи лез целоваться, горячо напрашивался на ласку, а на следующее утро лежал заплаканный и бездыханный.       Отрезвляло вмиг.       Закончив поить пациента, Цзян Си бережно укрыл его, игнорируя протесты и мольбы, и принялся делать компресс, когда принесли всё необходимое. После этого долго откармливал лёгким, но питательным супом. Потом вновь принимался за процедуры. Молча, методично, позволяя себе говорить и касаться лишь по крайней необходимости.       Ши Мэй часто обиженно поджимал губы, несколько раз едва не плакал, хотя и не мог позволить себе слёз по старой привычке, но вскоре начал обессиленно затихать и провалился в сон.