Резонанс душ под присмотром

      После тяжёлого разговора в подвале Рассел не находил себе места. Он бродил по Студии Конга, как раненый медведь, прислушиваясь к каждому шороху. Его белые глаза сканировали темноту коридоров, выискивая признаки новой беды. Наконец, он зашёл на кухню, надеясь заварить себе крепкого чая, чтобы унять дрожь в руках.       За столом, сгорбившись и обхватив руками кружку с остывшим какао, сидел 2D. В тусклом свете единственной лампочки он выглядел совсем прозрачным. Его синие волосы отливали серебром, а чёрные провалы глаз казались глубже, чем обычно.       — Стю, — мягко позвал Рассел, садясь напротив. — Ты почему не спишь? Опять кошмары?       2D медленно поднял голову. Его губы дрогнули в слабом подобии улыбки.       — Нет, Расс. Просто… мысли. Громкие очень.       Рассел вздохнул, накрыв своей огромной ладонью узкую кисть парня.       — Послушай меня. Я поговорил с Мёрдоком. Он больше тебя не тронет. Если он хоть пальцем… хоть словом тебя обидит, я вышвырну его отсюда. Ты в безопасности, слышишь? Ты не должен терпеть его грязь.       2D долго молчал, глядя на то, как пальцы Рассела контрастируют с его собственной бледной кожей. А потом он тихо, почти не слышно, произнёс:       — Ты не понимаешь, Расс. Он не плохой. Он просто… он такой же, как я.       Рассел нахмурился, его брови сошлись у переносицы.       — Что ты несёшь, малый? Он подонок. Он сломал тебя, он использует тебя. Он сатанист, в конце концов!       — Нет, — 2D внезапно выпрямился, и в его голосе появилась несвойственная ему твёрдость. — Он сломан внутри, Расс. Даже сильнее, чем я. У меня в голове просто странные мысли от аварий, а у него… у него там всё выжжено. Его отец, его детство… он никогда не знал, что такое, когда тебя просто любят. Не за музыку, не за деньги, а просто так.       Рассел хотел перебить, но 2D продолжил, и его голос задрожал от подступающих слёз:       — Он кричит на меня, потому что боится тишины. Он делает мне больно, потому что это единственный способ, которым он умеет чувствовать, что он ещё живой. И я… я чувствую то же самое. Когда он касается меня, даже если это грубо — я перестаю быть «овощем». Я становлюсь нужным.       — Стюарт, это называется Стокгольмский синдром, — глухо пробасил Рассел, чувствуя, как внутри него всё сжимается от жалости.       — Нет, Расс. Это называется «мы». Мы два куска разбитого зеркала. По отдельности мы просто острые осколки, об которые все режутся. Но когда мы вместе… мы хотя бы отражаем друг друга.       2D шмыгнул носом и посмотрел Расселу прямо в лицо, не отводя взгляда своих пустых глазниц.       — Мы любим друг друга, Расс. По-своему. По-уродски, через синяки и крики, но это правда. Он плакал в ту ночь, когда мы были у моря. Он думал, я сплю, но я чувствовал, как его слёзы капают мне на плечо. Разве плохие люди так плачут?       Рассел замер. Образ Мёрдока Никкалса — циничного, вонючего басиста, который плачет в темноте над спящим вокалистом — никак не укладывался в его голове. Дел внутри него тоже затих, поражённый этой искренностью.       — Он боится, что ты его прогонишь, — продолжал 2D. — И он боится, что я уйду. Поэтому он так бесится. Пожалуйста, Расс… не трогай его. Он — всё, что у меня есть. И я — всё, что есть у него. Мы… мы лечим друг друга. Как умеем.       Рассел медленно убрал руку. Он чувствовал себя так, будто его самого ударили под дых. Вся его праведная ярость разбилась о тихую, болезненную преданность этого парня.       — Я не понимаю такой любви, Стю, — наконец сказал он, вставая из-за стола. — Но я вижу, что ты не лжёшь. Если это то, что удерживает тебя на плаву… я не буду вмешиваться. Но если он перейдёт грань — я здесь. Помни об этом.       Рассел вышел из кухни, оставляя 2D одного. Парень ещё долго сидел, глядя в окно, где над Холмом медленно занимался серый рассвет.       А за дверью, в тени коридора, стоял Мёрдок. Он слышал всё. Каждое слово. Его пальцы судорожно сжимали пустую фляжку, а по щеке, прямо через старый шрам, действительно катилась одинокая, горькая слеза. Он прислонился спиной к стене и сполз на пол, закрыв лицо руками.       Впервые в жизни его не просто «использовали» или «терпели». Его поняли. Его, гнилого Мёрдока Никкалса, кто-то по-настоящему полюбил.       И от этого осознания ему было страшнее, чем от всех демонов Ада вместе взятых.