Белый опиум любви.

Утренние лучи нежно проникли сквозь легкие шторы, заливая светом просторный номер в одном из лучших отелей Фонтейна. Синьора приоткрыла глаза и потянулась, наслаждаясь тишиной и умиротворением раннего утра. В Фонтейне всегда светало раньше, чем в других регионах Тейвата, и это придавало утрам особую магию. "Девять часов," — отметила она мысленно, взглянув на элегантные часы на стене. "Через двадцать минут в отеле начнётся завтрак, нужно успеть собраться." Синьора потянулась и, ощущая сухость во рту после ночного сна, решила попить воды. Кувшин, как назло, находился на тумбочке у кровати, где спали Коломбина и Сандроне. Стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить товарищей, она осторожно обошла их кровать. Бросив мимолётный взгляд на спящих, сначала не заметила ничего особенного, но что-то заставило её посмотреть внимательнее. Сердце Синьоры пропустило удар. В мягком утреннем свете Коломбина и Сандроне лежали, нежно обнявшись. Сандроне устроилась на Коломбине, положив голову ей на грудь, а та заботливо обнимала её во сне. Их дыхание было синхронным, а на лицах играло выражение абсолютного спокойствия и доверия. "О, Архонты..." — глаза Синьоры расширились, став похожими на две огромные орбиты. Она чуть не взвизгнула, прикрыв рот ладонью. В один миг забыв о жажде, Синьора на цыпочках, но с невероятной скоростью метнулась к кровати, где дремала Арлекино. — Арлекино! Проснись! — Синьора тормошила подругу, стараясь говорить шёпотом, но с таким волнением, словно обнаружила сокровище. Арлекино приоткрыла один глаз, сонно моргая: — Чего тебе? Что случилось? — пробормотала она, пытаясь стряхнуть остатки сна. Синьора, не в силах выразить словами увиденное, просто схватила Арлекино за руку и потащила к кровати, где спали их товарищи. Арлекино сначала сопротивлялась, но любопытство победило. Увидев спящую парочку, Арлекино замерла, а её глаза медленно расширились от удивления. Коломбина во сне улыбалась, крепче прижимая к себе Сандроне, а та уткнулась носом ей в шею, выглядя непривычно умиротворенной и уязвимой. — Где фотоаппарат?! Нам нужно срочно это запечатлеть! — прошептала Синьора с азартом ребёнка, готового на шалость. — В моей сумке посмотри, — так же шёпотом ответила Арлекино, не отрывая взгляд от неожиданной сцены. Синьора метнулась к сумке Арлекино, словно Анемо Архонт наделил её способностью перемещаться со скоростью ветра. Нащупав фотоаппарат, она победно улыбнулась и вернулась к кровати спящих. Сделав несколько снимков с разных ракурсов, подруги отошли, хихикая как заговорщики. Синьора прижимала фотоаппарат к груди, словно величайшее сокровище, а в глазах Арлекино плясали озорные искры. — Представляешь их лица, когда мы покажем эти фотографии? — прошептала Синьора, едва сдерживая смех. — Сандроне нас убьёт, — хмыкнула Арлекино, но без малейшего раскаяния. — Только если догонит, — подмигнула Синьора. — Пойдём на завтрак? Я умираю от голода. Они обменялись понимающими взглядами и, бросив последний взгляд на спящую пару, направились в столовую, уже планируя, как будут дразнить товарищей, когда те наконец проснутся. За их спинами Коломбина приоткрыла один глаз и улыбнулась, крепче обнимая Сандроне. Некоторые вещи стоят даже того, чтобы стать объектом бесконечных шуток товарищей.

***

Сандроне проснулась из-за солнечного луча, настойчиво светившего ей прямо в лицо. Сознание возвращалось медленно, наполняя голову привычной утренней дымкой. Первое, что она почувствовала — тепло. Непривычное, но восхитительное тепло чужого тела. Открыв глаза, Сандроне застыла, осознавая свое положение. Она лежала практически на Коломбине, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, а руки механической куклы нежно обнимали её спину. Их ноги переплелись, создавая идеальное сплетение тел, будто так и задумано природой. Лицо Сандроне вспыхнуло ярким румянцем, контрастируя с её обычно бледной кожей. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось — смесь смущения, нежности и лёгкой паники. "Как... Как это вообще произошло?" — пронеслось в её голове. Она осторожно приподнялась на локтях, глядя на безмятежно спящую Коломбину. Её длинные ресницы чуть подрагивали во сне, губы были слегка приоткрыты, а выражение лица казалось таким безмятежным, что Сандроне невольно залюбовалась. "Надо выбираться отсюда," — мысленно приказала себе Сандроне, аккуратно высвобождаясь из объятий. Каждое движение было выверенным, чтобы не разбудить напарницу. Когда она наконец выскользнула из кровати, то облегченно выдохнула и прошептала себе под нос: — Надеюсь, что никто этого и не видел... Сандроне бросила взгляд на часы. До окончания завтрака оставалось совсем немного времени. Она быстро переоделась, избегая смотреть в сторону спящей Коломбины, но мысли предательски возвращались к теплу её объятий. Направляясь к двери, Сандроне внезапно остановилась. В её голове промелькнула непрошеная мысль — принести что-нибудь и для Коломбины, которая, похоже, проспит весь завтрак. "С каких пор меня волнует, поест ли она?" — удивилась Сандроне собственным мыслям, но внутренний спор длился недолго. Она активировала Пулонию, механического помощника, который, очевидно, выключился ночью, экономя энергию. Маленький механизм пискнул, пробуждаясь, и завис рядом с хозяйкой. — Идём, — коротко скомандовала Сандроне, бросив последний взгляд на Коломбину. Та продолжала безмятежно спать, будто не чувствуя отсутствия тепла, которое ещё недавно дарила ей Сандроне. Лишь лёгкая улыбка играла на её губах, словно ей снилось что-то приятное.

***

Сандроне, оставив спящую Коломбину в номере, направилась в гостиничную столовую, чтобы принести им обеим завтрак. Её мысли были еще затуманены вчерашней ночью, когда она проснулась на рассвете и обнаружила себя крепко обнимающей Коломбину во сне. Смущение и странное, незнакомое чувство тепла боролись в её груди, вызывая неразрешимый конфликт. Столовая отеля представляла собой просторный зал с панорамными окнами, выходящими на главную улицу Фонтейна. Светлые тона в оформлении и изящная мебель создавали атмосферу утонченного комфорта. Шведский стол ломился от разнообразных блюд — от традиционных фонтейнских пирогов до континентальных закусок из свежайших морепродуктов. Направляясь к буфету, Сандроне вдруг заметила среди гостей знакомый силуэт. Сердце невольно пропустило удар — Леон Кеннеди, старый знакомый, которого она не видела несколько лет. Он стоял у стойки с выпечкой, рассматривая разнообразие круассанов и булочек, видимо, приехав с расследований и ненадолго остановившись в Фонтейне. Сандроне подошла ближе, выбирая для себя и Коломбины завтрак. Выражение лица Леона озарилось узнаванием, когда он заметил её. — Какие люди! — воскликнул он с искренней радостью. — Привет, Сандроне, как твои дела? Как Алан? Имя, которое она не слышала уже очень давно, прозвучало неожиданно резко, вызвав волну воспоминаний — приятных и болезненных одновременно. Она замерла на мгновение, собираясь с мыслями. — Здравствуй, Леон, — ответила она, тщательно контролируя свой голос. — Дела как всегда — отлично, никак иначе. Как у тебя успехи в расследованиях? Она сделала паузу, прежде чем ответить на последний вопрос. Слова застряли в горле, как будто не хотели быть произнесенными вслух, делая событие еще более реальным. — Алан умер... еще примерно пять лет назад, — наконец сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. Лицо Леона мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, глаза наполнились сочувствием и шоком. — О Господи, Сандроне, прости... Я не знал, — искренне произнес он. — Жаль, я не успел с ним даже попрощаться. Хороший парень был. Сандроне лишь кивнула, продолжая механически класть еду на поднос. Она выбрала для себя овсянку с фруктами и крепкий чай, а для Коломбины — блинчики с кленовым сиропом и свежевыжатый апельсиновый сок. Выбор был сделан автоматически, без раздумий, как будто она всегда знала, что любит Коломбина. Закончив с выбором, она отдала приказ Пулонии взять поднос с едой. Ни Синьоры, ни Арлекино не было видно в столовой — вероятно, они решили позавтракать на открытой террасе, наслаждаясь редким для зимы солнечным утром. — Пока, Сандроне, — сказал Леон, тоже закончив с выбором. — Может, еще увидимся. — До встречи, — ответила она сдержанно, наблюдая, как он направляется к столику, где сидела элегантная женщина примерно его возраста — вероятно, его жена. Странная тяжесть легла на сердце. Не столько от воспоминаний об Алане — эта боль давно притупилась, став частью её, — сколько от осознания времени, которое неумолимо течет, меняя всё на своем пути. Леон женился, построил новую жизнь, а она... что построила она? С этими мыслями Сандроне направилась обратно в номер, следуя за Пулонией, который нес поднос с завтраком, словно верный дворецкий.

***

Коломбина проснулась в пустой постели, смутно помня тепло, которое окутывало её всю ночь. Сначала она подумала, что это был сон, но вмятина на соседней подушке и легкий аромат, принадлежащий только Сандроне — смесь ванили и металла — говорили о реальности произошедшего. Она быстро переоделась, выбрав легкое платье с голубыми узорами, и подошла к окну. Раздвинув шторы, через которые уже настойчиво пробивался яркий солнечный свет, она замерла, зачарованная открывшимся видом. Фонтейн купался в зимнем солнце. Снег, выпавший ночью, искрился на крышах и деревьях, создавая ощущение, будто весь город усыпан бриллиантами. На улицах кипела жизнь — до Нового года оставалось всего ничего, и люди спешили завершить последние приготовления, бегая между рождественскими магазинами с пакетами подарков. Коломбина стояла у окна, погруженная в свои мысли. Странная смесь радости и меланхолии наполняла её сердце. Что-то менялось между ней и Сандроне — нечто неуловимое, но безусловно важное. И все же... Её размышления прервались, когда дверь открылась, и в номер вошли Пулония и Сандроне. Механический слуга аккуратно поставил поднос с едой на небольшой столик у окна, после чего бесшумно вышел, заняв свою обычную позицию стражника за дверью. Коломбина обернулась и встретилась взглядом с Сандроне. В наполненной утренним светом комнате марионетка выглядела иначе — менее холодной, более... человечной. Что-то в её осанке, в линии плеч говорило о каком-то внутреннем беспокойстве. — Садись, — сказала Сандроне, жестом указывая на стол. — Я принесла завтрак. Коломбина подошла к столу и с удивлением увидела свои любимые блинчики с кленовым сиропом. Такая забота от обычно сдержанной и холодной Сандроне казалась почти невероятной. "Что происходит?" — подумала она. — "Неужели она действительно открыла мне свою душу?" Они сели за стол и начали завтракать в тишине. Сандроне методично ела свою овсянку, изредка поднимая взгляд на Коломбину и тут же опуская его обратно, как будто боясь быть пойманной на подглядывании. Коломбина же наслаждалась каждым кусочком блинчиков, но её мысли были далеки от еды. Она вспомнила о решении, которое приняла несколько дней назад. О плане, который должен был осуществиться завтра. И о том, что должна сказать Сандроне — не из обязательства, но из уважения. Из... чего-то большего, чего она не могла или не хотела пока называть. — Сандроне, я... — начала она, собрав всё своё мужество. Но в тот самый момент дверь в комнату распахнулась с драматичным звуком. Синьора и Арлекино ворвались внутрь, оживленно обсуждая что-то между собой. Их смех и энергия мгновенно заполнили пространство, разрушив хрупкую интимность момента. Заметив Коломбину и Сандроне за столом, Синьора хищно улыбнулась. Она открыла свою элегантную сумочку и извлекла оттуда фотографию, которую тут же протянула Коломбине. — Смотри, какое чудесное утреннее открытие, — произнесла она с неприкрытым весельем. Коломбина взяла фотографию, не понимая, о чём идет речь. Но едва её взгляд упал на изображение, как щёки мгновенно залил яркий румянец. На фото были запечатлены она и Сандроне, крепко обнявшиеся во сне. Лицо Сандроне было необычайно расслабленным, почти... умиротворенным. Коломбина даже не помнила этого момента — она думала, что Сандроне вылетела из её объятий, как только поняла, что та спит. Сандроне, не понимая причину внезапной реакции Коломбины, выхватила фотографию из её рук. Взглянув на снимок, она тоже покраснела, но в отличие от Коломбины, её реакция была намного более бурной. — КАКОГО... — начала она, тут же осекшись. — Нет, это не то, что вы подумали. Я вообще не понимаю, каким образом... Её слова путались, она отчаянно искала оправдание, которое звучало бы хоть сколько-нибудь правдоподобно. Но чем больше она пыталась объяснить, тем более виноватой выглядела. — Ну хорошо, — перебила её Синьора с откровенным весельем. — Конечно, верим вам, голубки наши. Арлекино прикрыла рот ладонью, но тихое хихиканье всё равно прорвалось наружу, как вода сквозь плохо заделанную трещину. Сандроне буквально вскипела от смеси стыда и гнева. Её лицо приобрело оттенок, который мог соперничать с цветом свежей крови, а глаза сузились до опасных щелочек. И спустя мгновение Синьора уже молила о пощаде, пока Сандроне поливала её всеми известными человечеству ругательствами, полностью забыв о том, что Коломбина хотела что-то сказать. Коломбина же, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как её сердце тяжелеет. Это был уже второй раз, когда ей помешали сказать то, что она так долго готовилась исповедать Сандроне. Лёгкая тень грусти скользнула по её лицу, но никто не заметил этого, слишком увлечённый разворачивающимся представлением.

***

Спустя час, когда бури утихли и все собрались, группа начала выдвигаться обратно в Снежную. Они шли по оживлённым улицам Фонтейна к остановке аквабуса, который должен был доставить их в порт Ромарин. Коломбина, обычно олицетворение энергии и жизнерадостности, была необычайно тихой весь путь. Она не вертела головой, рассматривая витрины магазинов, не указывала восторженно на архитектурные детали, не задавала бесконечные вопросы. Вместо этого она шла, погруженная в свои мысли, время от времени бросая взгляд куда-то вдаль, словно искала ответы на горизонте. Сандроне заметила эту перемену. Что-то в поведении Коломбины беспокоило её, вызывая странное чувство тревоги. Но она решила промолчать — отчасти из гордости, отчасти из-за нежелания слышать очередные насмешки Арлекино и Синьоры, которые явно наслаждались сложившейся ситуацией. Наконец они достигли остановки аквабуса. Утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, его лучи отражались от воды в каналах, создавая тысячи мерцающих бликов. Но даже эта красота не могла отвлечь Коломбину от её размышлений. Она стояла у перил, глядя вдаль, в сторону гор, которые величественно возвышались над городом, их снежные вершины сливались с облаками. Её обычно яркая улыбка отсутствовала, а в глазах читалась какая-то неясная тоска. Сандроне, не выдержав, оставила Арлекино и Синьору, которые увлечённо обсуждали последние сплетни Фатуи, и подошла к Коломбине. — Что случилось? — спросила она прямо, без предисловий, как было свойственно её характеру. Коломбина повернулась к ней, и на мгновение в её лице мелькнуло что-то похожее на страх или сожаление. Но она быстро справилась с эмоциями, надев привычную маску беззаботности. — Ничего, — ответила она с лёгкой улыбкой, которая не достигала глаз. — Просто немного устала. Сандроне хмыкнула и кивнула, делая вид, что поверила. Но внутри неё что-то кольнуло — острое, болезненное ощущение, которое она не могла или не хотела идентифицировать. Интуиция подсказывала, что Коломбина лжёт, что за её внешним спокойствием скрывается что-то гораздо более глубокое и тревожное. Но прежде чем она смогла продолжить расспросы, подошёл аквабус, и им пришлось заняться посадкой. Момент был упущен, вопросы остались незаданными, а ответы — неполученными.

***

Возвращение в Снежную прошло без происшествий. Дорога, которая вчера казалась такой новой и волнующей, сегодня ощущалась просто утомительной. Время тянулось медленно, разговоры были натянутыми и поверхностными, даже Синьора, обычно не умолкающая ни на минуту, казалось, исчерпала запас историй и анекдотов. К четырём вечера они наконец прибыли во дворец Фатуи. В Снежной закат был ранним — солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая снежные равнины в нежно-розовые тона. Дворец встретил их лёгкой суматохой. Слуги спешили туда-сюда, толкая тележки с ящиками продуктов в сторону кухни. Подготовка к новогоднему балу шла полным ходом, и атмосфера праздника уже начинала ощущаться в воздухе. К удивлению Сандроне, руководством всего этого хаоса занимались Пульчинелла, Панталоне и даже Дотторе — последний обычно избегал любой работы, не связанной напрямую с его научными изысканиями. "Неужели Царица решила заставить его работать?" — подумала Сандроне, замечая напряжённое лицо Дотторе, который, казалось, был готов взорваться от каждой новой просьбы или вопроса. Настало время прощаться. Арлекино и Синьора, забрав свои пакеты с нарядами, направились к своим комнатам, оставляя Сандроне и Коломбину наедине. Как и прежде, Коломбина последовала за Сандроне в её мастерскую, но теперь это уже не вызывало у марионетки раздражения. Наоборот, присутствие Коломбины стало чем-то... необходимым, чем-то, что облегчало существование Сандроне, делало мир вокруг менее холодным и безжалостным. Но на полпути к мастерской Коломбина внезапно остановилась. Её лицо исказилось от боли, руки взлетели к вискам, словно пытаясь удержать голову, которая, казалось, готова была разлететься на части. — Коломбина? — встревоженно спросила Сандроне, мгновенно оказываясь рядом и поддерживая её за плечи. — Ты чего? В её голосе и во всей позе читалось неподдельное беспокойство — чувство, которое она редко проявляла открыто. — Да, просто голова болит, — ответила Коломбина с натянутой улыбкой, но в её лике мелькнуло нечто большее, чем просто физическая боль. Внутренний голос шептал ей: "У тебя мало времени... с каждым днём всё хуже и хуже." Сандроне, не раздумывая, взяла Коломбину за руку и повела в мастерскую, словно это было самым естественным жестом в мире. Коломбина слегка покраснела от этой неожиданной нежности, её сердце забилось чаще от прикосновения прохладной руки Сандроне к её горячей ладони. Мастерская Сандроне всегда была для неё святилищем — местом, где она могла быть собой, без масок и претензий. Сейчас, когда они с Коломбиной вошли внутрь, она впервые осознала, что делится этим пространством с кем-то ещё, позволяя другому человеку войти не только в свою физическую территорию, но и в своё внутреннее святилище. Коломбина тихо села на стул, держась за голову, пока Сандроне начала методично рыться в своей аптечке. Она двигалась с уверенностью человека, который давно готовился к такому сценарию, словно предвидела этот момент и запасалась необходимыми лекарствами именно для Коломбины. Найдя нужную таблетку, она налила в стакан воды из графина и протянула Коломбине. — Пей, — коротко приказала она, но в её голосе не было обычной строгости, только забота, замаскированная под раздражение. Коломбина благодарно кивнула и запила таблетку, держа стакан обеими руками, как ребёнок. Когда она поставила стакан на стол, её лицо приобрело решительное выражение. — Сандроне, я пытаюсь сказать тебе уже два дня кое-что, — начала она, её голос слегка дрожал от волнения. — Это очень важно. Сандроне хмыкнула, скрещивая руки на груди в защитном жесте. — Сейчас никто не мешает, — сказала она, внешне спокойно, хотя внутри всё напряглось от предчувствия. — Поэтому слушаю тебя. Если это что-то не серьёзное, то пеняй на себя. Коломбина глубоко вздохнула, собираясь с духом. Этот момент она представляла себе десятки раз, проигрывая в голове разные сценарии, но теперь, когда он наконец настал, все подготовленные слова казались неподходящими. — Сандроне... я хочу уйти из Фатуи. Завтра, — произнесла она наконец, глядя прямо в глаза Сандроне, словно ища в них понимания или хотя бы принятия. Мир вокруг Сандроне внезапно замедлился, звуки притихли, цвета поблекли. Она стояла, парализованная этими простыми словами, которые, тем не менее, ударили её с силой физического удара. "Я хочу уйти из Фатуи. Завтра." Фраза эхом отдавалась в её голове, нарастая с каждым повторением, превращаясь в бесконечную пластинку, которую кто-то злонамеренно заело на самом болезненном участке. Коломбина продолжала что-то объяснять — о своих причинах, о планах, о том, что это решение давно зрело внутри неё. Но Сандроне уже не слышала. Всё её существо сконцентрировалось на одной мысли, на одной эмоции — панике, смешанной с отрицанием. Внезапно, не выдержав напряжения, она взорвалась: — Очень смешная шутка! — крикнула она, активно жестикулируя, как будто пытаясь физически отбросить от себя слова Коломбины. — Хватит нести хуйню! Просто молчи, хватит! Её глаза горели, а лицо исказилось от боли и гнева. Она выглядела раненым зверем, загнанным в угол и готовым атаковать, чтобы защитить последний клочок своей территории. Коломбина, поражённая такой реакцией, встала со стула. Она протянула руку к плечу Сандроне, пытаясь успокоить её, донести свою точку зрения. — Но, Сандроне, я не шучу, — сказала она мягко, её голос был полон сожаления и какой-то глубокой, невысказанной нежности. Это прикосновение, эти слова стали последней каплей. Сандроне резко оттолкнула руку Коломбины, словно обжёгшись. — Хватит нести фигню! — закричала она, её голос срывался от эмоций. — Уходи отсюда! Как поймёшь, что твоя шутка не смешная, может быть, сможешь прийти назад! Коломбина попыталась ещё раз объяснить, что не шутит, что это серьёзное, взвешенное решение. Но нервы Сандроне уже не выдерживали. В состоянии, близком к аффекту, она схватила Коломбину за руку и повела к выходу, осыпая её проклятиями и оскорблениями, выпуская наружу весь свой страх и боль в форме агрессии. Резким движением она распахнула тяжёлую дубовую дверь и буквально вытолкнула Коломбину за пределы мастерской. Не ожидавшая такого грубого обращения, Коломбина не удержала равновесие и упала на холодный каменный пол коридора. — И не трогай меня сегодня больше, — бросила Сандроне напоследок, её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Мне надо переварить эту твою тупую шутку. Дверь захлопнулась с глухим звуком, оставив Коломбину сидеть на полу в пустом, холодном коридоре. Она не сразу поднялась, пытаясь осмыслить произошедшее, переварить эту вспышку гнева и боли, которая, она теперь поняла, была реакцией не на её решение уйти, а на страх потери. Наконец, собравшись с силами, она встала и медленно пошла прочь, не вполне уверенная, куда направляется, но зная, что сейчас Сандроне нужно время и пространство. Внутри мастерской Сандроне, опершись спиной о закрытую дверь, медленно сползла на пол. Сил стоять больше не было. Она обняла колени, прижав их к груди, словно пытаясь физически защитить своё сердце от разрывающей его боли. — Очень тупая шутка, — пробормотала она в пустоту мастерской. — Уходить, когда я доверилась... Серьёзно? Пулония, встревоженный состоянием своей хозяйки, стоял рядом, безмолвный наблюдатель её страданий. Он не мог утешить её, не мог дать совет, мог только ждать приказа, который, возможно, никогда не прозвучит. Сандроне сидела так долго, в полумраке мастерской, наедине со своими мыслями и страхами. Страх потери Коломбины, который она так долго отказывалась признавать, теперь вырвался наружу, обнажая всю глубину её привязанности. И где-то в глубине души, в тех уголках, куда она редко заглядывала, зародился вопрос: "Что, если это не шутка? Что, если завтра она действительно уйдёт?" Эта мысль была слишком страшной, слишком болезненной, чтобы рассматривать её всерьёз. И всё же... всё же...

***

В то же время Коломбина брела по коридорам дворца, не имея чёткой цели. Её голова всё ещё болела, несмотря на таблетку, а сердце сжималось от мысли о боли, которую она причинила Сандроне. Она не ожидала такой реакции, такого... отчаяния. "Может, я ошибаюсь?" — думала она. — "Может, мне не стоит уходить?" Но другие мысли, более тёмные и пугающие, напоминали ей о причинах этого решения. О том, что она не просто хотела уйти — она должна была. Ради себя. Ради Сандроне. Ради всех. И всё же, видеть Сандроне такой уязвимой, такой открыто раненой... Это было почти невыносимо. Коломбина остановилась у одного из высоких окон, выходящих на заснеженный сад. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя только розовато-фиолетовый след на небе. "Что мне делать?" — спросила она у звезды, которая первой появилась на вечернем небе. Но звезда, как и все звёзды до неё, молчала, холодно мерцая в бескрайней темноте, а вопрос оставался без ответа.

***

Огни дворца Фатуи становились ярче по мере того, как опускалась ночь. Слуги зажигали сотни свечей и масляных ламп, придавая холодным каменным залам иллюзию тепла и уюта. За окнами снег начал падать снова — не сердитый, порывистый метельный снег, которым славилась Снежная, а мягкий, почти нежный, опускающийся на землю с грациозной неторопливостью праздничного конфетти. В центральном зале дворца кипела работа. Дотторе, непривычно серьезный и сосредоточенный, давал указания группе декораторов, расставлявших ледяные скульптуры, которые, как оказалось, были созданы по его собственным эскизам. Пульчинелла командовал парадом слуг, перетаскивавших коробки с едой, в холодильные камеры согласно схеме, которую он держал в руках. Арлекино и Синьора только что присоединились к этой организованной суматохе. Они стояли рядом с Панталоне, обсуждая расстановку музыкантов и протокол встречи почетных гостей. — Думаю, струнный квартет лучше разместить у восточной стены, — говорила Синьора, жестикулируя в сторону мраморной арки. — Акустика там превосходная, и все смогут наслаждаться музыкой, не перекрикивая её. Арлекино кивала, но её внимание привлекло знакомое серебристое мелькание в дальнем конце зала. Она легко толкнула Синьору локтем, привлекая её внимание к приближающейся фигуре. — Интересно, почему она одна? — шепнула Синьора на ухо Арлекино, заметив отсутствие Сандроне рядом с Коломбиной. Коломбина подошла к ним, пытаясь выглядеть как обычно — беззаботной и жизнерадостной. Но её лицо, обычно яркое и лучистое, казалось тусклым, а уголки губ слегка опущенными, несмотря на улыбку. — Привет снова, — поприветствовала она их, стараясь, чтобы голос звучал нормально. Они поздоровались в ответ, и Синьора, никогда не отличавшаяся сдержанностью или тактом, сразу же задала вопрос, который вертелся у неё на языке: — Где Сандроне? Лицо Коломбины на мгновение омрачилось, словно тень пробежала по нему. Она слегка опустила голову, не в силах полностью скрыть свои эмоции. — Мы... поссорились, — ответила она тихо. — Из-за пустяка. Ложь далась ей нелегко. Это был не пустяк, и они обе это знали. Но объяснять всю сложность ситуации Синьоре или Арлекино казалось неправильным, почти предательским. Это было что-то личное, только между ней и Сандроне. Синьора, неожиданно проявив чуткость, которую от неё редко кто ожидал, обняла Коломбину за плечи. Её жест был теплым и искренним, без привычной насмешливости или игривости. — Не грусти, голубка, — сказала она мягко. — Помиритесь. Коломбина слегка улыбнулась, тронутая этой неожиданной поддержкой. — Спасибо, — ответила она просто, не находя других слов. Они ещё немного поговорили о подготовке к балу, о прибывающих гостях, о том, чьи наряды могут затмить даже их недавние винтажные приобретения. Разговор был лёгким, почти пустым, но именно это и требовалось Коломбине сейчас — немного нормальности, немного обыденности в мире, который, казалось, вот-вот перевернётся. Попрощавшись с ними, она направилась прочь из центрального зала. Её ноги сами несли её вверх по спиральной лестнице, к одному из самых изолированных мест во дворце — крыше северной башни. Ночной воздух ударил своей прохладой, когда она открыла тяжёлую дверь, ведущую наружу. Дыхание мгновенно превратилось в белое облачко, танцующее перед лицом. Снег тихо падал, покрывая крышу тонким, искрящимся покрывалом. Коломбина подошла к каменному парапету и оперлась на него, глядя на раскинувшийся перед ней ночной город. Огни Снежной мерцали, как россыпь бриллиантов на чёрном бархате. А над всем этим, на ещё более чёрном небе, висела фальшивая луна — огромная, немыслимая, с древним механизмом внутри, тиканье которого, казалось, можно было услышать, если прислушаться достаточно внимательно. "Почему она так отреагировала?" — думала Коломбина, вспоминая искажённое болью и гневом лицо Сандроне. — "Она должна была обрадоваться. Она же всегда говорила, что я мешаю, что раздражаю её..." Но где-то глубоко внутри она знала ответ. Знала и боялась признать его даже самой себе. Потому что признание означало бы ещё больше боли, ещё больше сомнений в правильности своего выбора. Холод начал пробираться сквозь её тонкое платье, заставляя дрожать. Завтра бал, напомнила она себе. И её побег. План был прост — исчезнуть во время празднеств, когда все будут слишком заняты весельем, чтобы заметить отсутствие одной маленькой фигуры. Она даже подготовила письмо — вежливое, формальное, с объяснениями и благодарностями. Письмо, которое не передавало и десятой части того, что она действительно хотела сказать. С тяжёлым вздохом Коломбина оторвалась от парапета. Ей нужно было отдохнуть, собраться с силами для завтрашнего дня. Она спустилась обратно внутрь дворца и направилась к своей комнате, расположенной в восточном крыле. Открыв дверь, она обнаружила, что в комнате темно, но не пусто. На кровати лежал знакомый пакет — тот самый, с винтажным платьем из Фонтейна. Значит, Сандроне была здесь, пока её не было. Принесла платье, но не дождалась. Или не хотела встречаться. Это маленькое открытие вызвало новую волну эмоций. Сандроне, несмотря на их ссору, не забыла о её платье. Не оставила его в своей мастерской, не выбросила в порыве гнева. Принесла сюда, в её комнату, возможно, надеясь на разговор, на примирение. Коломбина подошла к пакету и осторожно коснулась его, словно он был живым существом, способным почувствовать её прикосновение. Внутри что-то зашуршало, и она заметила конверт, прикреплённый к самому верху. С бьющимся сердцем она открыла его. Внутри был лист бумаги с несколькими строчками, написанными резким, угловатым почерком Сандроне: "Извини за вспышку. Это было... неприемлемо. Не хочу, чтобы ты уходила. Но понимаю. С." Простые слова, без эмоций и цветистых выражений. И всё же они говорили гораздо больше, чем можно было уместить в многостраничное послание. Сандроне признавала свою неправоту, выражала своё желание и своё принятие — всё это в нескольких скупых фразах. Коломбина перечитала записку несколько раз, пытаясь уловить все оттенки, расшифровать всё, что скрывалось между строк. Затем аккуратно сложила листок и спрятала его в карман. Она подошла к окну и отдёрнула шторы. Снег всё ещё падал, луна всё ещё висела на своём месте, и мир, казалось, оставался прежним. Но внутри Коломбины что-то изменилось. Появилась новая решимость, новая ясность.

***

Сандроне лежала в своей кровати, глядя в потолок. Сон не шёл, несмотря на физическую и эмоциональную усталость, которая, казалось, пропитала каждую клетку её тела. Мысли кружились в голове, как снежинки в метели, не давая покоя. Завтра Царица, скорее всего, поручит ей надзирать за слугами и поварами, убеждаясь, что все приготовления к балу идут должным образом. Обычно она выполняла такие поручения с эффективной бесстрастностью, не испытывая ничего, кроме лёгкого раздражения от необходимости взаимодействовать с людьми. Но завтра... Завтра всё будет иначе. Завтра может быть последним днём, когда она увидит Коломбину. "Надеюсь, она пошутила, — думала Сандроне, поворачиваясь на другой бок, пытаясь найти более удобное положение. — Не уйдёт. Я не хочу терять её." Эта мысль появилась сама собой, без фильтров и сомнений, чистая и честная, как первый снег. И она удивила Сандроне своей прямотой, своей откровенностью. Обычно её внутренний диалог проходил несколько уровней самоцензуры, прежде чем оформиться в чёткую мысль. "Я не хочу терять её." Это было признание, которое она так долго отказывалась сделать даже перед собой. Признание, которое меняло всё. Сандроне перевернулась на другой бок, словно пытаясь уйти от этой мысли, как от физического присутствия в её постели. Но мысль следовала за ней, настойчивая и неумолимая. — Пулония, — позвала она в темноту, — разбуди меня к десяти утра. Механический слуга, стоявший у двери, молча кивнул, регистрируя приказ. Сандроне закрыла глаза, пытаясь силой воли заставить себя уснуть. Но образ Коломбины — её улыбка, её голос, её прикосновения — преследовал её даже под сомкнутыми веками. "Завтра, — решила она наконец. — Завтра я поговорю с ней. Скажу... скажу что-нибудь. Что угодно, лишь бы она не уходила." С этой полуоформившейся мыслью, с этим нечётким, но твёрдым решением, Сандроне наконец соскользнула в беспокойный сон, полный снежных полей и серебристых волос, развевающихся на ветру.